Рассказ «Суженый». Ксения Зуден


Рубрика: Трансильвания -> Рассказы
Автор: Ксения Зуден
Название: Суженый
Аннотация: Избалованная дочь купца, привыкшая получать все, что захочет, решает во что бы то ни стало погадать на суженого – и выбирает самое страшное гадание. Удастся ли ей и вправду увидеть своего возлюбленного в зеркале и чем закончится для нее встреча с ним?
Редактор: Алла Зиневич
Суженый
— Устинья! — кричала Ольга, сбегая по лестнице. — Устинья! Прикажи приготовить к вечеру побольше свеч, бумаги да воды.
— Господь с тобою, моя звездочка, — забеспокоилась нянька. — Гадать вздумала! Зачем тебе жениха раньше срока выглядывать? Уж батюшка сыщет тебе и доброго, и пригожего, и богатого…
— А вдруг он мне не понравится? — рассмеялась Ольга. — Не забудь же!
— А батюшка позволил?
Накинув шубку, Ольга уже бежала дальше, и до Устиньи донеслось:
— Позволил!
 На пороге лавки Ольга замерла, щурясь на ослепительное многоцветие…
По столам лились малиновый бархат и итальянская камка, вся в причудливых розах, цветках гвоздики и невиданных золотых плодах в чешуе; лиловая персидская тафта и парча, затканная восьмиконечными звездами и крупными зубчатыми листьями; тяжелый венецианский аксамит, лазоревая иранская обьярь, полосатая алача, шитый серебряными нитями атлас, струящиеся бухарские шелка всех оттенков радуги, пурпурный скарлат и отложенный отдельно, завернутый в плотную мешковину цельнозолотный царский алтабас. Все это требовалось перемерить, оценить, разложить на прилавках позаманчивее, припрятать особо ценный товар для особых покупателей.
— Отец!
Федор поглаживает драгоценную парчу и не слышит дочери.
— Отец, — улыбается она. — Я пришла спросить у тебя позволения погадать сегодня ввечеру с подругами.
— Стало быть, женихов охота вам поглядеть до уговора? Да разве стал бы я тебя неволить, моя звездочка?..
Федор прижимает к себе смеющуюся дочь и позволяет ей все, чего она просила.
К вечеру собрались в светелке веселые дочки купцов из числа отцовских друзей. Многоцветными птичками разлетелись они по углам, блестят зубами, пьют морс и узвар, закусывают пряниками. Ярче всех сверкает Ольга в сарафане из тонкого красного шелка и в усыпанном жемчугом кокошнике.
— Тебе лишь бы похвалиться своим богатством, — упрекнула ее Устинья.
— Что же мне его, скрывать? И так все знают.
— Брось причитать, нянька. Другие не беднее нас, — сказал купец, и под его тяжелыми шагами заныли ступени. — Дай детям поиграть, а сама ложись спать. Я в лавке буду.
Скоро жарко стало в светелке от горящих свечей, ярких сарафанов да пылающих лент в косах. У каждой весело екает сердце — кого-то уготовила ей судьба? Не обманут ли неведомые силы, не посмеются ли?
Они выливали растопленный воск в молоко и смеялись, угадывая, что означают застывший крест, цветок, сказочный зверь или подобие человечка. Опускали в воду обручальное кольцо и долго силились разглядеть в нем образ жениха. Сожгли в поисках теней немало бумаги, ниток и свечей. Кто-то был счастлив, кто-то разочарован, кто-то посмеивался, зная, что родители уже оговорили все с суженым, а черноволосая, с тяжелым взглядом Дарья, дочь сделавшего состояние на торговле самоцветами купца, засидевшаяся в девках, несмотря на богатство отца, мрачно сказала:
— Все это годится для малых ребят, а нам самая пора гадать по зеркалам, только, думаю, испугаетесь вы, да и не выйдет это делать целой толпой, тут одиночество надобно.
Умолкли подруги. Каждая слышала о несчастьях, которые могут обрушиться на ту, которая станет шутить с зеркальным миром; оно и вправду страшно, это не петуха гонять от зерна к деньгам для потехи.
— А ты сама-то глядела в зеркала?
Дарья помолчала.
— Глядела, да вот не выглядела.
— И что, жутко тебе было?
— Когда в темноте ветер завыл, страх меня взял, не буду таить. А когда он появился, то вроде и спокойнее стало. Тут главное — молчать, на вопросы его не отвечать, а как насмотришься — не забыть сказать: «Чур с сего места», тогда и пропадет видение, как не бывало. Не настоящий же жених к вам придет, а нечистый в его облике.
— И какой же он был, жених твой?
— Молодой да румяный или старый тебе достанется?
— А вот этого, — она покачала головой, — вот этого я вам не скажу.
— Боязно, — говорит кто-то. — А если не станет нечистый принимать образ жениха, в своем истинном виде явится?
— А хоть бы и в своем! — беспечно воскликнула Ольга. — Если он окажется красивым да ласковым, можно и поглядеть!
Выходили, сразу оказываясь по колено в снегу, хохотали, усаживались в сани, целуясь на прощание, пробалтывались, к кому уж приезжали сваты, обещали друг другу рассказать, сбылись ли предсказания. Возвращается Ольга из сеней в светелку, рассеянно скользит пальцами по забытым восковым фигуркам. Не призналась она подругам, а ведь единственная не увидела сегодня никого: зря только смотрела в воду да на тени. Не дает ей покоя мысль о страшном Дарьином гадании.
Запершись в спальне, Ольга распустила косу, как велела Дарья, и поставила на стол полукруглое зеркало, которое тут же отразило второе, заранее приготовленное за спиной. Она села между двумя зеркалами и, ощутив словно бы от них идущий холод, набросила на плечи платок.
Пробило полночь. Затаив дыхание и вся дрожа, Ольга зажгла две свечи по бокам от зеркала. Они запылали неровным пламенем, и где-то далеко завыл, кружа вьюгу, ветер.
— Суженый мой, ряженый, покажись, — прошептала Ольга и испугалась собственного бледного лица. Напрягла слух — не раздастся ли звук шагов. Ничего, только плачет буря, просится в дом. — Суженый мой, покажись! — повторила она властно и громко, затихла, испугавшись, и тут раздался явственный стук в окно, от которого ее сердце так забилось, что едва не выскочило из груди. Зеркала подернулись белесым туманом, и едва заметная тень шевельнулась сзади. Зачарованная и объятая ужасом, Ольга увидела, как множатся друг в друге зеркала, и в блестящей бесконечности коридора возникает черный силуэт, и, по мере его приближения, дымка рассеивалась, а мерцание свеч будто бы собиралось в одно огневое пятно.
И живой он, и призрак одновременно. Черные, цвета воронова крыла волосы выглядывают из-под чужеземной шапочки с пером. Темный кафтан заморского покроя перетянут в талии кушаком с узорчатой пряжкой. А глаза его, синие, как васильки, горят огнем на бескровном лице.
Во все глаза смотрит на него Ольга. Позабыла она о том, что не настоящий жених это, а нечистая сила, принявшая его облик, залюбовалась его дивной красотой. Он улыбнулся из-за ее плеча, не произнесла она заветных слов. Платок падает с ее плеч, но она не чувствует холода, а жених жадно глядит на ее шею, не отрывая глаз. Мгновение длится, множатся отражения, и из кармана шитого золотом кафтана достает он перстень с зеленой искоркой и подает ей, но она словно окаменела. Тогда он тянет руку вперед и, легко пройдя сквозь зеркальную гладь, кладет перстень на стол, прямо к онемевшим пальцам Ольги.
Завизжала метель, смешался ее вопль со звоном стекла, выбитого порывом ветра, погасли свечи, и все пропало — и незнакомец, и окружавшее его свечение, и сам зеркальный коридор. Кинулась Ольга к окну, закрыла ставни и почти без чувств упала на кровать.
Она спала крепко и открыла глаза поздно, когда Устинья уже устала стучать в дверь. Голова у нее была удивительно ясная, и она едва не рассмеялась, вспомнив чудной сон, потянулась — и вдруг увидела, что на безымянном пальце ее левой руки сверкает смарагдовый перстень.
***
Колокольный звон возвестил об окончании службы, и Ольга, приложившись к позеленевшему от времени кресту, вместе с отцом вышла из церкви. Отца то и дело останавливал кто-нибудь из знакомых, поэтому шли они медленно. И вдруг замечает Ольга, что стоит поодаль от храма черная фигура, и замирает и холодеет ее сердце, когда она различает заморскую шапочку с пером, прикрывающую темные кудри, и горящие, будто со свечой внутри, глаза.
— Кто это, батюшка? — спрашивает Ольга.
— Это, дочка, купец из Польши, Тадеуш Вишневский, если я верно запомнил. Покупает пушнину и ко мне на днях заходил потолковать о том, чем лучше покрывать шубы — бархатом или атласом. Я посоветовал атлас — по моему разумению, молодому человеку он пойдет больше. А он хитер: пока расспрашивал, все приценивался к нашим товарам и пробовал торговаться, хотя ничего не выбрал, так что, думаю, вскоре он сделает крупный заказ.
Когда Ольга незаметно оглядывается, польского купца уже и след простыл.
Не находит Ольга себе места: то примется вышивать по канве, то плести кружева — все из рук валится, не дает ей покоя пан Вишневский. Два раза уже она узнавала у отца, не приходил ли за тканями польский гость, и два раза отец отрывался от торговых книг и качал головой, посмеиваясь в бороду. Вот оно, девичье сердце! Одного взгляда хватило, чтобы воспламениться. Да и правду сказать, красивая была бы пара — черный как смоль жених и его русая звездочка. Но сначала — веру поменять. Он усмехнулся и продолжил работу.
Какой сильный туман, думает Ольга. Да разве бывает туман зимою? Вползая через приоткрытое окно, белым покрывалом он обволакивает все предметы в светелке. И какая-то неудержимая сила влечет ее вон из дому, в замерзший хрустальный сад. Зябко там, но красиво: каждая веточка словно светится. А туман все плотнее и гуще, и слышится в нем незнакомый призрачный голос, повторяющий одно-единственное слово: «Моя».
***
— Недолго осталось до Страшного суда! И нападет мор на коней, коров и птиц. И засияют семь солнц, и содрогнется Москва, и въедет Он через Спасские ворота, и каждому воздаст…
Ольга содрогнулась и, увидев вещавшего глухим голосом монаха, окруженного пестрым рыночным народом, передернула плечами и выхватила взглядом в толпе Дарью.
— По грехам нашим… - пробормотал кто-то.
— Семи солнц не видала, — зашептала Дарья, пока ее нянька, раскрыв рот, слушала монаха, — а мор уже начался. Вчера смотрю — курица во дворе лежит мертвая. Только днем скакала и других задирала, а к утру околела и посинела вся. Околела и околела, Бог с ней, а сегодня с утра приходит ко мне моя Татьяна и божится, что ночью был у нее упырь, да две крошечные отметинки на шее показывает. Я ее обсмеяла — откуда упырь в Москве, а сама сразу поняла, что больше неоткуда таким следам взяться.
— Каждому воздаст! — прогремело на всю площадь.
Короткие сумерки перетекают в долгий вечер. Призраком летит он на неразличимом во тьме коне. Из-под копыт брызжет снег. Серебряной подковой блестит месяц, и в его слабом свете еле прорисовывается мост через Яузу. Он спешивается в заснеженном саду и, накинув повод на изгородь, шепчет коню несколько слов. Потом подтягивается и кладет на подоконник заледеневший цветок. Стучит в стекло и сливается с окружающим мраком, прижавшись к стене.
— Пан Вишневский, — шепчет Ольга, взяв в руки невесомый ледяной цветок. — Сон ли это или наяву? Сон, — убеждается она. — Как жаль, что такого жениха суждено мне было увидеть всего раз, и то в зеркале…
— Разве ты не помнишь нашу встречу у церкви? — Черная тень отделяется от стены, и Ольга широко раскрывает глаза. — Я же с того мгновения не нахожу себе места без тебя.
— Но почему ты не придешь к батюшке, а крадешься ночью, как вор?
— Именно потому, что я был у твоего батюшки и понял: мое состояние никогда не обеспечит тебе той жизни, к которой ты привыкла. По этой причине я не смею пока просить твоей руки, но молчать о любви не в силах. Но, если позволишь, я покажу тебе то, чем владею.
Взлетает он на вороного коня, подхватив ее и посадив впереди себя, и начинается чудесный полет.
Солнце подымается над цветущими белыми вишнями и потоком лавы опускается в синие моря. Неутомимый конь пересекает, почти не касаясь копытами травы, поля и луга, унося Ольгу в объятиях Тадеуша в полуденные страны, где в красных песках утопают каменные полулюди-полульвы, рвутся ввысь минареты и отражаются в голубых озерах белые и золотые храмы.
Пролетают они сквозь стены расписных сералей, где женщины, приоткрыв лица, слушают шелест водометов, и над глиняными крышами бедных, но счастливых домов. Проносятся под ними леса, где на деревьях такие же зубчатые листья, как на парче в отцовской лавке, и где шумят водопады. В этой стороне света наступает вечер, и они поворачивают на запад, к развалинам древних театров и замков, к золоченым дворцам и одиноким скалам, к горам в белых шапках и пенистым северным морям.
Так в одну ночь они видят весь мир, и еще до зари Тадеуш возвращает Ольгу домой и приникает к ее губам. Когда она лишается чувств, он ловко выпрыгивает в окно и скрывается в предрассветном сумраке.
Каждую ночь польский купец стучится в окно, неслышный и невидимый для всего дома. Днем Ольга чувствует себя слабой; большого труда стоит ей притворяться такой же озорной и шаловливой, как обычно. Но едва солнце начинает клониться к закату, Ольга сама не своя: и томно ей, и весело, и страшно, как невесте перед венцом, и знает она, что не уйти ей от судьбы.
Чу! Шелохнулись листья в саду, откликаясь на приближающийся конский топот. Начавшая было проваливаться в сон Ольга подняла голову. Промелькнула быстрая тень, вот она уже совсем близко. Но не слышат и не видят ничего в доме; и когда он — сама ожившая тьма — встает на пороге, она уже знает, что пути назад нет и суждено ей сегодня стать его женою. Свеча, отплясав последнюю пляску, гаснет сама собой.
До первых петухов он покидает Ольгу и так крепко целует ее на прощание, что несколько капелек крови остаются на подушке.
Поутру Ольга спускается в лавку. Ей хочется подумать, какая ткань будет ей особенно к лицу на венчании. Отец как будто мрачен и чем-то встревожен, и Ольга замечает, что он пытается спрятать небольшой листок бумаги, но потом вздыхает и говорит:
— От пана Вишневского письмо. Сообщает, что обстоятельства вынудили его покинуть Москву раньше, и сожалеет, что не успел проститься.
***
С того дня, как исчез пан Вишневский, Ольга сама не своя. В светелке она чувствует себя, как в темнице. Не найти ей себе места, не заглушить ничем тоски по красавцу-поляку. Дела купеческие зовут Федора в Астрахань, но не лежит у него сердце оставить убитую горем дочь на попечении старой няньки, и внезапно высказанное Ольгой желание пожить некоторое время послушницей в обители подальше от Москвы вызывает у него удивление, смешанное с радостью.
— Может статься, и в самом деле лучше тебе побыть под опекой сестер, — говорит он, записывая ряды загадочных букв в толстую книгу.
Скучны Ольге долгие службы, непривычна работа в огороде. Быстро стерла она руки и ноги в кровь. Узнала игуменья, что новая послушница знает толк в рукоделии и тканях, поручила ей расшить плащаницу к Страстной седмице.
В монастыре вечером, когда умолкает после всенощной хор, тихо. Ольга дышит на стекло и рисует на нем узор. Заперта она и тут, хоть и по своей воле; и тут снедает ее тоска по Тадеушу: не видать ей больше сказочных восточных стран, не лететь на черном коне над реками и морями, не целовать сладких губ таинственного польского купца. «Хоть бы на одну минуточку увидеть его», — думает она, крутя на пальце подаренный им перстень.
Вычерченный на стекле узор заволакивает белая пелена неведомо откуда пришедшего тумана, и чудится Ольге призрачный голос. Раздается тихий стук в окно, и девушка роняет поднятую было свечу. В одно мгновение Тадеуш перепрыгивает через подоконник и, быстрым движением затушив разгорающееся в келье пламя, обнимает Ольгу и скользит с ней по отвесной стене вниз.
У ограды бьет копытом черный, как мрак, конь. В бешеной скачке сливаются воедино озаренное лунным светом небо и занесенная снегом земля, мелькают темные города и ледяные озера, черные леса и вьющиеся дороги.
Конь замедляет бег, когда они достигают ничем непримечательной деревеньки. Поодаль от изб высится мрачной громадой дом с башней, цветные стекла которой фантастически мерцают в лунном блеске. Спешившись, Тадеуш отворяет массивную резную дверь… Против ожиданий, внутри тепло и достаточно светло. Устав с дороги, Ольга хочет только одного — упасть в постель, но избавитель ведет ее ужинать, и сон слетает с нее. Сами собой загораются свечи в тяжелых канделябрах, освещая отделанную в европейском вкусе столовую. Повинуясь взмаху руки Тадеуша, безмолвные неприметные слуги вносят блюдо с жареным фазаном и чашу пряного супа. Сам он почти ничего не ест, только пьет тягучее красное вино и не спускает с Ольги глаз, пока они не оказываются в зеленой бархатной спальне.
Наутро Ольга пускается в путешествие по дому в одиночестве: Тадеуш спит, разметав длинные кудри по подушке, и ей не хочется его будить. У постели она находит приготовленный кем-то наряд и, перевив косу жемчужной нитью, выходит из спальни. Мертвая тишина стоит в доме, не видно ни одной живой души, но завтрак накрыт, и Ольга с аппетитом ест. Во всех комнатах она видит занавеси из редких тканей и изящную мебель; везде в прозрачных вазах расставлены фантастические цветы — и знакомы они ей, и нет: тонко благоухают синие, как летнее небо, маки, поблескивает золотистая сирень, сплетаются в букеты пышные черные розы и нежно-голубые тюльпаны, перевитые розовыми нарциссами. Ноги приводят ее в огромную овальную библиотеку, до потолка уставленную кожаными фолиантами, и она жалеет, что не умеет читать. «Вот досада, что я своего рукоделия не захватила», — думает она, и тотчас на маленьком столике появляется, точно положенная чьей-то невидимой рукой, ее корзинка с канвой, цветными нитками и мелким жемчугом.
Только в сумерках проснулся Тадеуш, повел Ольгу показывать свои сокровища. Проводит он ее быстрым шагом по уже знакомым комнатам и отпирает секретную дверь, ведущую из библиотеки в еще один покой, обитый голубой тканью. На восточном ковре развешаны сабли, палаши, шпаги, и стоят на узорчатом полу три сундука. Открыл Тадеуш первый — а там видимо-невидимо многоцветных шелков и бархата, сколько Ольга и у батюшки не видывала. В другом сундуке сверкают и искрятся так, что больно глазам, яхонты, диаманты, златоискры, смарагды. В третьем переливаются всеми оттенками солнца флорины, талеры, дукаты, динары, соверены — все сплошь золотые, ни одной серебряной монеты.
И ночью, нежась в объятиях Тадеуша, говорит Ольга:
— Всегда, до самого конца я буду любить тебя. Но кто ты? Волхв, кудесник или король?
Не знает Ольга, сколько дней она провела в доме Тадеуша. Каждый вечер они вместе ужинают и разговаривают обо всем, а утром он уезжает по своим купеческим делам. Все так же горят любовью его синие глаза, так же не кончаются чудеса дома, а когда Ольга жалуется на скуку, он седлает коня, и они летят в любую сторону света. Воспоминания о монастыре, о доброй игуменье, о подругах и об отце меркнут в ее памяти. Иногда чувствует она странную слабость и будто бы с трудом просыпается, но быстро забывает об этом и снова и снова примеряет сокровища из тайников Тадеуша, сокровища, о которых он рассказывает ей волшебные истории: диадему Елены Троянской, змеиный браслет египетской Клеопатры, серьги великой сказочницы Шахерезады. Одного не находит Ольга в доме — зеркала.
— Я — твое зеркало, — смеется Тадеуш.
Но ей так хочется поглядеть на себя в уборах давно умерших цариц, что она не сдается и однажды, роясь в своей корзинке с рукоделием, находит на дне маленькое ручное зеркальце.
Вздрагивает она, заглянув в него. Словно не ей принадлежат эти бледные, без кровинки, щеки, кожа с просвечивающими тонкими жилками, глаза с затаившимся на самом дне страхом. Она вдруг видит в уголке пурпурной занавеси свисающую паутину и дивится тому, как могли пропустить такое вышколенные до невидимости слуги. На следующий день она замечает в букете сгнивший, почерневший ландыш, а, убрав зеркальце, не находит ни одного тронутого увяданием цветка.
Эта игра ей даже нравится: нет-нет, да взглянет она украдкой в зеркальце и приметит огарок свечи вместо целого канделябра или корку хлеба среди печатных пряников. Раз мелькнула тень суетившегося вокруг блюд карлика, и Ольга поняла, что не так уж невидимы здешние слуги.
Много раз она собирается спросить Тадеуша о том, что видит, но, встречаясь с ним, забывает, будто в дурмане. Она так ослабела за последние дни, что голова у нее кружится и мысли путаются, но однажды ночью, когда он засыпает, она решается и дрожащей рукой подносит зеркальце к его лицу. С тихим криком роняет Ольга зеркальце, увидев в отражении, как его черные кудри превращаются в седину, едва прикрывающую череп, улыбающиеся даже во сне глаза — во ввалившиеся, окруженные сеткой морщин, а сильные руки — в обтянутые дряблой кожей кости. Сама кровать оборачивается гробом, простыни — шелком обивки, а в чаше на столике вместо вина рдеет густая кровь.
От ее крика просыпается тот, кого она полюбила как таинственного польского купца, просыпается и тянет к ней костлявые пальцы, пытаясь схватить ее за горло, но она вырывается. Не разбирая дороги, несется она по дому, и с оглушительным звоном бьются цветные стекла, занавеси на глазах оборачиваются клочьями паутины, увядают почерневшие цветы. Она пересекает коридор и бежит через столовую, где золотая посуда сменяется выщербленной деревянной, а в блюдах копошатся черви. Отражаясь в зеркальце, разбегаются горбатые карлики, а за дверью, которую Ольга распахивает настежь нечеловеческим усилием, тревожно ржет скелет коня. Она силится сорвать с пальца перстень, но он сидит крепко, и она бежит, бежит, бежит сквозь ночь, сжимая зеркальце.
Далеко впереди поблескивает озеро, а над ним возвышаются стены обители. Упырь почти настигает девушку, когда она, пытаясь отдышаться, чуть замедляет бег, но зеркальце не дает ему приблизиться. Ольге остается только обогнуть озеро, но ее ноги поскальзываются на подтаявшем снегу, и она роняет зеркальце. Упырь одним прыжком оказывается рядом и хватает ее за руку, но она сбрасывает его пальцы, и вот она уже у ворот монастыря. Они раскрываются, и спасенная Ольга падает на землю без сил.
Тишина и покой окутывают ее; крики упыря смолкают вдали, и Ольга идет по двору, вдыхая сладкий морозный воздух. Плещется в лунных лучах безмятежное озеро. Спят в кельях монахини и не слышат, как вода подходит все ближе к стенам, как, чуть покачнувшись, весь монастырь медленно погружается на дно. Вот уже блеснул в последний раз крест, и скрыли обитель от всех живущих на земле воды озера. И рассыпался в ту же минуту в прах смарагдовый перстень на пальце Ольги. Так закончилась история о страстной любви купеческой дочери и красавца-поляка.
И по сию пору, если в тихую ночь окажется путник около озера, то услышит он, как поют на дне монахини, и, быть может, различит в хоре печальный голос Ольги.
 
Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз