Рассказ «Вышел немец из тумана…» Сирена


Рубрика: Трансильвания -> Рассказы
Автор: Нина Демина
Название: «Вышел немец из тумана…»
Аннотация: Рассказ повествует о событиях в санитарном поезде во время Первой мировой войны. Для широкого круга читателей.
 
«Вышел немец из тумана…»
 
Санитарный эшелон стоял на станции Уза. Еще вчера, сойдя с рокадной железной дороги Витебск-Орша-Жлобин, состав из девяти вагонов остановился на подходе к Гомелю. Было холодно, вагоны отапливались походными печурками, но сырость, казалось, проникала везде.
— Весна, Верочка, а гляди какая погода, — Лиза подула на замерзшие пальцы, и спрятала ладони в рукава пальто, — будто природа чувствует, что идет война. А как хочется, чтобы в воздухе пахло весной, а не гарью, гниющими ранами и солдатским потом.
— А Лариса Старцева в прошлом году нагадала, что в июне шестнадцатого война закончится, — вспомнила некстати Вера.
— Лучше бы она жениха себе нагадала, а не морочила головы людям. Сейчас апрель, и конца этой войне не видно… Хорошо хоть не под бомбами, а то девчонки с Западного пишут: каждый день обстрел. Немцы еще и газом травят, и всегда приходится носить с собой чехол с маской Зелинского.
— Да… А я хотела на Западный… в полевые отряды, там смерть, ужас, а ты, как ангел милосердия…
— Глупая ты еще, Вера, Бога благодари, что в тыл направляемся.
По лугам расстилался густой туман, и пролесок недалеко от железнодорожного полотна почти не был виден.
— Жутко-то как, — едва слышно произнесла Верочка, услышав топот копыт.
Из туманной ваты появился всадник, он погарцевал у вагонной площадки, где, зябко кутаясь в пальто, стояли девушки, затем проскакал к головным вагонам и спешился.
— Курьер к Сергей Иванычу, — предположила Верочка и тревожно взглянула на Лизу.
— Пойдем, может новости какие… — потянула в тамбур Лиза, — пока до операционного дойдем самые последние будем.
 
Курьер был молод, строен и безус. Необычной формы глаза — восточные, с поволокой, с любопытством всматривались в женские лица. Меж сестер милосердия пробежал шепоток. Они обсуждали его франтоватый вид, аккуратный мундир и вычищенные до блеска сапоги из черного шевро, с довольно высоким, скошенным сзади каблуком, который давал возможность шпоре «падать», что считалось шиком.
— Вот вам, голубушки, и весна, — горестно вздыхал старший фельдшер Егор Ефимович, закладывая в печку отсыревшие поленья, тут же принявшиеся чадить.
Сестры, собравшиеся в вагоне на ежедневную летучку, стояли кто в шинели, кто в гражданских пальто, из-под коротких бортов коих выглядывали фалды белых фартуков. Головы их покрывали косынки с красным крестом, отчего они и вправду казались сестрами.
— Скажите, корнет, вы давно из Петрограда? — спросила старшая сестра Екатерина Павловна.
— Два месяца как. Сначала служил в ставке у полковника Крупнова, затем на Западном фронте у генерала Литвинова.
— Значит, вы воевали? — неожиданно для себя самой вырвалось у Верочки.
— При штабе, — вскинул голову корнет, ему было немного неловко, что во время военных действий он развозил депеши, когда как многие сестры уже побывали под бомбежками.
Интерес к молодому военному был утерян, лишь две сестрички, та, которая так надеялась, что корнет был бравым воякой, и ее подружка продолжали бросать в его сторону заинтересованные взгляды, примиряющие корнета с этой небольшой конфузией.
— Ну что ж коллеги, — начал Сергей Иванович Капелов, хирург и главврач санитарного эшелона, — состояние дел на сегодняшний день не внушает нам опасений, управление Полесского узла заверило меня, что завтра мы тронемся на Брянск, а там уж и до российских земель недалеко. Так что, на сегодня назначаю обход, далее поглядим-с, поглядим-с… Старших сестер, прошу сопровождать меня по палатам, …простите по вагонам, особое, первоочередное внимание тяжелым больным, ну вы знаете. Прошу.
 
Процессия пошла по составу, звонкие голоса сестер доносились до девушек, не спешащих присоединиться к обходу — в плацкарте не развернешься, младший персонал только мешал.
— Разрешите представиться, — прищелкнул модными каблуками корнет, — Владимирский Игорь Александрович.
— Елизавета Новицкая, — Лиза даже изобразила нечто похожее на книксен.
— Вера Федоровна Каргина. Вы к нам надолго? — запросто спросила девушка, ничуть не смущаясь волоокого корнета.
— Сейчас возвращаюсь в штаб, но если начальство позволит, то завтра с вашим эшелоном отправлюсь в Брянск. Нынче с транспортом сами знаете как.
Верочка хотела воскликнуть как это здорово, что Игорь Александрович будет путешествовать вместе с ними, а то длинными вечерами не с кем и поговорить… Но Лиза, широко улыбаясь корнету, больно толкнула её в бок. 
— Нам пора, — сказала она, — Сергей Иваныч искать станет.  Рады знакомству, корнет.
— Надеюсь, начальство отпустит вас с нами, — все-таки ввернула Вера.
— «Остин» не пройдет по нынешним дорогам, у него на пересеченной местности прогибается задний мост и полуоси заедают... — тут корнет хмыкнул, видно вспомнил, с кем говорит, и продолжил: — А с лошадьми в армии трудно, и кроме конного, ваш эшелон единственный способ добраться до Брянщины, так что с уверенностью прощаюсь до утра.
Владимирский поклонился милосердным сёстрам, эффектно развернулся на каблуках и, звякнув шпорами, вышел из вагона.
***
Княгиня Сорокина носила траур по недавно погибшему мужу. Черный муар платья подчеркивал голубой цвет её глаз и бледность. К готовому в путь эшелону они прибыли вместе, корнет сопровождал княгиню и гроб с останками усопшего. Со вчерашнего дня корнет не изменился.  Мундир его имел по-прежнему щегольской вид, Владимирский был бодр и чисто выбрит. Единственной фальшивой нотой была белая повязка на запястье. Корнет подал руку даме, когда та, кутаясь в меховую накидку, выходила из генеральской коляски, и стоящая у вагонной площадки Вера увидела, что на повязке проступила кровь.
«Надо перевязать», — подумалось ей, и тут она вспомнила, что вчера повязки не было, значит, Владимирский поранился после отъезда из передвижного госпиталя.
Ноздри княгини стали нервно подрагивать, она всё более бледнела. Корнет вовремя заметил надвигающийся обморок, и крепко обхватил её за талию.
«Наверно, от вида крови. Почти без сознания, а вон как смотрит на Игоря Александровича». Чувство, похожее на ревность, заставило Верочку сердито сдвинуть брови, и она недовольно одернула поношенное пальто. «Сравнения с княгиней Сорокиной мне не выдержать, — решила она. — Ничего, придет и моё время».
 
Наталья Николаевна Сорокина была вдовой вот уже более двух недель. Замуж она вышла в значительном для девицы возрасте. Князь просил руки прекрасной Натальи после нескольких её отказов знатным дворянам столицы и не надеялся на успех. Однако строптивица смягчилась и сказала «да» сорокалетнему князю. Поговаривали, что этим князь обязан отцу Натальи Николаевны, мечтавшему выдать замуж зрелую двадцатипятилетнюю дочь.
Счастье князя было недолгим. Вслед за медовым месяцем началась война: объявили мобилизацию.  Князь считал себя патриотом и, оставив молодую жену тогда еще в Санкт-Петербурге, уехал на Юго-Западный Фронт в армию генерала Брусилова. Наталья Николаевна читала захватывающие письма о местечковых сражениях и Галицийской битве, о победах и поражениях, о муже не скучала, потому как привыкнуть к нему не успела, а любви у них никогда и не было. Князь был окрылен войной, казалось, он получает то, что недополучил в юности. «В солдатиков не наигрался» — в сердцах сказал его тесть, беспокоящийся за свою красавицу Наталью. «Если б знал…» — часто говаривал он, раскачивая седовласой головой, и проклиная тот день, когда заставил дочь ответить князю согласием. Если бы знать…
Благосостояние семьи Сорокиных пошатнулось, слишком много средств было пожертвовано князем на военные нужды. Княгиня не возражала — деньги князевы, пусть тратит по-своему усмотрению. Он и тратил, переезжая с Западного Фронта на Кавказский, с Кавказского на Восточный. Извещение о гибели князя Сорокина привез сам Петроградский градоначальник Александр Павлович Балк.  Принес соболезнования и объявил о геройской смерти князя при наступлении русских войск на Восточном Фронте, так называемой Нарочской операции. «А то бы Антанта без князя Сорокина не справилась…» — по привычке проскрипел тесть, и, будучи четырьмя годами старше своего зятя, всё же заказал в соседнем храме Сорокоуст и выпил за упокой души.
Пришлось прекрасной Наталье оставить своего тоскующего отца и уехать в Жлобин, куда из Минска будет доставлено тело светлейшего князя.
 
— Саркофаг определить в холодный, княгиню поселить вместе с медицинским персоналом, — отдавал указания доктор Капелов перед отбытием поезда.
— Господин главный врач, Сергей Иванович, — Владимирский осторожно взял хирурга под локоток, и что-то убеждающее проговорил низким голосом.
—  Милейший Игорь Александрович, — устало произнес Капелов, — вы-то должны понимать… Нет у меня свободных помещений! Женщин в эшелоне большинство, не могу же я вас поселить с сестрами, а княгине предоставить апартаменты.
Владимирский не переставал доказывать свою правоту и для убедительности показывал жестами.
— Если вы согласны… — доктор развел руками в манере корнета, — тогда прошу. Егор Ефимович, принимайте господина Владимирского на довольствие. Вы со святым отцом потеснитесь, а койку свободную мы найдем. Вещи княгини отнесите в купе, что приготовлено для корнета. Надеюсь, это всё?
— Честь имею, — козырнул корнет, и с трудом приподнял дорожный сундук княгини.
— Оставьте, ваше благородие, — глядя на его напрягшееся лицо, сказал Капелов. — Лучше проводите Наталью Николаевну, а то я с политесами не очень…
 
То, что назвал саркофагом Сергей Иванович, было на вид большим железным ящиком, внутри которого упокоился героический князь.
Лиза смотрела, как загружают необычный гроб в холодный вагон–морг. Оно и понятно, почему гроб железный — скоро три недели, как погиб светлейший. Правда, не было ничего героического в его смерти.  Лиза переписывалась с подругами с Западного и была в курсе, что князь Сорокин был охоч до опасных приключений, завел полюбовницу из авантюристок, прибившихся к «Красному кресту», а по фронтам и сраженьям его вела исключительно прихоть — миротворчески-утопические прожекты.  Помер он в одночасье от непонятной болезни, доктора только руками развели, и в железный ящик покойника упрятали — вдруг чума какая, да и ехать не близко.
Лиза, жалея несчастную княгиню, поежилась от сырого воздуха и пошла разыскивать подружку — того гляди отстанет от поезда.
— По вагонам! — раздался зычный голос старшего машиниста. Тяжелые поршни задвигались, заставляя огромные колеса вращаться, состав тронулся. Машинист дернул свисток, и паровоз откликнулся низким воем. Эхо гудка украл туман, и словно в отместку ему из трубы повалил белый пар. Санитарный эшелон пошел на Гомель.
 
Туман застилал кроны голых деревьев, проплывающих за стеклом, в пролесках белел не сошедший еще снег.
«Скоро туман съест и его…», — Вера, впечатленная взглядами княгини на щеголеватого корнета, дожидалась его у фельдшерского купе. Хлопнула дверь, и он появился на пороге.
— Игорь Александрович, — окликнула она, еле справляясь с трепетным дыханьем.
Владимирский повернул голову и заметил девушку. Вера подошла к нему и заглянула в глаза, который раз восхитившись их формой.
— Давайте я вам руку перевяжу, — чтобы не молчать, предложила она, в душе надеясь, что корнет истекает кровью.
— Спасибо, Вера Федоровна, мне уже фельдшер помог.
— Как же вы поранились? Серьёзно ли?
Владимирский вскинул брови: не ожидал такого напора от молоденькой сестрички, а, впрочем, вопрос вполне законный — медицинский.
— Вчера распоряжался погрузкой гроба князя Сорокина. Так об острый металлический край руку и разорвал. Рана небольшая, но края неровные, вот и кровит. Сейчас уже всё хорошо, не извольте беспокоиться.
Владимирский хотел было пройти, но сестра стояла в проходе и чего-то явно ждала.
— Вера Федоровна? — наклонил голову корнет, словно задавая вопрос: чего же тебе еще надо, милая?
— Корнет… а ужинать вы придете?
— Конечно, приду. А сейчас позвольте… мне надо навестить Наталью Николаевну.
Верочка уже ненавидела княгиню Сорокину. Бережно оттеснив девушку Владимирский пошел по проходу, нервно постукивая о ладонь перчаткой.  Навстречу ему, в чёрном, похожая на монахиню, шла сестра Симона. Корнет замедлил шаг, поклонился, и пропустил едва кивнувшую ему женщину.
Подружки болтали между собой о том, какая странная она, эта Симона. Примкнула к эшелону в Жлобине — без году неделя, а держит себя патронессой. Дай ей волю, она и Сергей Иванычем командовать станет. Потому и пожалела Верочка, что «клобучница» увидела её у фельдшерского, догадалась, поди, про корнета.
— Мадемуазель Каргина, почему не идете больным рацион разносить? — с легким курляндским акцентом спросила она.
— Уже иду, сестра Симона.
— Не забудьте, сегодня ночью вы дежурите. Я проверю.
«Вот привязалась!» — фыркнула про себя Вера, однако заторопилась: на девять санитарных вагонов приходился жесткий график дежурств.
 
За вечерним столом собрались все, кроме палатных сестер особо тяжелых. Часы вечерней трапезы были любимыми у милосердных, когда еще в течение дня удается присесть и обсудить новости с фронта. Корнет и княгиня появились в вагон-кухне, когда уже пили чай с галетами. Вера заносчиво подняла подбородок, решив не обращать внимания на разодетого корнета. Его галифе были так нескромны, что взгляды всех дам обратились на обтянутые голени. Сорокина сжимала в пальцах кружевной платок, морщила носик от всепроникающего запаха карболки, и по всему было видно, что недавно плакала. Печальную княгиню усадили на почетное место рядом с доктором Капеловым, который поинтересовался её здоровьем и снова выразил соболезнование. Корнету досталось место рядом с сестрой Симоной.
— Пусть уж лучше с клобучницей, чем с обморочной княгиней, — прошептала Верочка, наклоняясь к Лизе.
— Мне интересно, почто княгиня так по мужу убивается, ведь известно, что брак неравный да без любви… — ответила Лиза.
— А вдруг она не по мужу? — предположила Вера, и дернулась от сердитых слов Симоны.
— Неприлично молодым девушкам шептаться в обществе!
На них посмотрели, и Вера залилась краской увидев насмешливый взгляд Владимирского. Его забавляло девичье смущение, он даже подмигнул ей, мол, знаю я предмет вашего шептания.   
«А вот и нет! — хотелось крикнуть ей. — Это… это… молодой вдове неприлично проводить время с офицером!» Но её хватило только на «простите» и до конца ужина она молчала, не поднимая глаз от кружки с чаем.
 
Ночные дежурства в санитарном поезде были тяжелыми. Под мерный перестук колес безумно хотелось спать, и когда сестры сматывали стираные бинты или щипали корпию, то старались занять себя разговором, а то, задремав, недолго и голову разбить.  
— Верочка, — позвал Колокольцев, которому недавно ампутировали начавшуюся исходить гангреной ногу. — Вера Федоровна, может, прочтете пару страничек, а?
Книжки раненым перечитывали по нескольку раз, благо, что библиотека у Сергея Ивановича была небольшой, но хорошей.
— Колокольцев, вы «Вия» уже наизусть знаете, зачем мне вам читать?
— Брель вот не слушал! Правда, господин прапорщик?
Николай Брель рассмеялся, но товарища по несчастью решил поддержать.
— Одну главу, Верочка, прошу.
— Только ради вас, — сказала она, взяв потрепанную книгу, и кинула взгляд приунывшему безногому. — И ради Колокольцева, конечно. «Как только ударял в Киеве поутру довольно звонкий семинарский колокол, висевший у ворот Братского монастыря…»
  
Уже спали мирным сном и Брель и Колокольцев, как очутилась Верочка около купе княгини Сорокиной. Да не просто так принесли её туда ноги — узнала она, что Владимирского в фельдшерском нет. И вот стоит она у двери княгини затаив дыхание, и слышится ей голос корнета и смех Натальи Николаевны.
«Двуликая лгунья!» — вспыхнула от догадки Верочка, и стала искать тому подтверждение.
Между стеной купе и дверным шпингалетом нашла она щель, и, приладившись, разглядела такую картину… Владимирский, в батистовой рубашке и сброшенных на поясницу подтяжках, стоял перед княгиней. В черном платье, застегнутом наглухо, Наталья Николаевна сидела на столе. Взяв двумя пальцами нос корнета, она поворачивала его голову из стороны в сторону и, смеясь, брила щеки, снимая лезвием белую пену. Более всего поразила Верочку босая ножка княгини, которая мягко касалась шикарных галифе Игоря Александровича.
Мадемуазель Каргина сползла на пол, потом опомнилась и, не видя ничего вокруг, покинула сей вертеп.
 
Днем её разбудила Лиза.
— Вер, ты чего одетая спать легла?
— Дежурство трудное… — соврала Вера, еще не зная, стоит ли сообщать новость подружке.
— Бегом чай пить да на летучку, Сергей Иваныч звал, сообщение какое-то будет.
Вера встала, сонно оправила платье и надела фартук. Умыв лицо холодной водой, она в мельчайших подробностях вспомнила вчерашнюю сцену. Она крутилась у неё перед глазами, словно бесконечная фильма в синематографе, снова и снова. Особенно досаждали Верочке аккуратные ноготки босой ножки княгини, прикасающейся к ткани корнетовых галифе.
 
Владимирский тоже пришел послушать сообщение, и даже встал рядом с подружками приветливо поздоровавшись. Вера хотела было гордо отвернуться, но заметила тщательно прикрываемую воротником мундира ранку на шее корнета.
— Что это у вас? — прямо спросила она, показывая пальцем.
Корнет не сразу нашелся что ответить, но подняв воротник всё же сказал:
— Бритвой поранился.
— Право слово, корнет, я бы сделала это нежнее, — двусмысленно хмыкнула она онемевшему Владимирскому.
 Сергей Иванович был хмур, расстроен, но подождал, когда подтянутся опоздавшие.
— Милостивые сударыни, коллеги, — начал он, — начальник поезда сообщил, что у нас непредвиденная остановка. Впереди туман такой густоты, что не видно пальцев на вытянутой руке.
— Каков прогноз? — озабоченно спросила Екатерина Павловна.
— Сколько продлиться это явление, никто предсказать не берется, местность вокруг болотистая… Работать будем в авральном режиме, у нас есть тяжелораненые, некоторым потребуется операция. Небольшой запас лекарственных средств у нас имеется, в Гомеле нам помогли, за что особая благодарность, вот-с… Сегодня ночью по необъяснимым причинам у некоторых больных вскрылись раны, а это кровопотери! Прошу особенного внимания сестрам: перевязки, прочие назначения и дежурства.
У Верочки заныло в груди — ей изматывающее дежурство, а любовникам всю ночь предаваться преступным ласкам под прикрытием проклятого тумана? Скорее бы до Брянска добраться, да ссадить с поезда зарвавшегося корнета! От этих мыслей даже в дрожь бросило.
— Вера Фёдоровна, вам нехорошо? — спросил обеспокоенный её видом Владимирский. — Водички принести?
— От усталости, всю ночь дежурила, — объяснила Лиза, поддержав подружку.
Каков наглец! Делает вид, что ему не всё равно, и как талантливо делает. Еще одна минута, один глоток воды, и Вера приписала «предательство» корнета развратному поведению молодой вдовы. Лучше бы о теле разлагающегося князя подумала, сразу бы отбило охоту чужих корнетов совращать! Несмотря на то, что Игорь Александрович в мыслях Верочкиных был прощен, она решила непременно наведаться ночью к купе распутницы.
 
Поезд стоял уже несколько часов. Екатерина Павловна настрого запретила выходить из состава в одиночку.
— Ни зги не видно, — сказала она.
К тому же до слуха раненых долетали звуки канонады, и солдаты разгадывали, чья полевая артиллерия наносит удары.
— Немцы?
— Поди диверсионные отряды склады с боеприпасами взрывают, слышь, как ухает… и порохом тянет.
— Так наши или?..
— А, Бог их знает, фронт рядом.
Между милосердными сестрами тоже велись пугающие разговоры. Хватит ли перевязочных материалов, если вдруг стоять придется несколько дней? И что за странное поветрие с вновь кровоточащими ранами? За ночь в холодный трех покойников снесли… Совсем отдыха сестрам не стало, Егор Ефимович предупредил глаз в дежурства не смыкать, с постов без нужды не уходить. Как быть, если глаза слипаются, и до того хочется вытянуться на постели, что только об этом и думается в предрассветный час? И туман кругом, днём в окнах ничего не видно, словно замазаны стекла бледно-серой краской.
 
— Лизанька, не заменишь меня? — попросила подружку изнывающая без корнетовых глаз Вера.
Ей не терпелось пробраться в «гнездо разврата», мыслями-то она давно была у купе княгини Сорокиной.
— Хорошо, на обратном пути захвати кружку кипятка.
Верочка припустилась бегом, так хотелось узнать, где же проводит ночное время её милый. В душе своей она была уверена, что корнет принадлежит ей и только ей. Вот и знакомая дверь, и благословенная щель, которая принесет Верочке успокоение или лишит его напрочь. Прильнув к холодному дереву, она смогла лишь рассмотреть убранство купе да керосиновую лампу на столе, где вчера восседала княгиня. Куда же она делась?     
— Наташа, ты уверена? — раздался в купе голос Владимирского.
Сердце бешено заколотилось, его стук перекрывал все звуки, и первое мгновенье Верочка ничего не слышала, будто оглохла. Пытаясь рассмотреть, где расположилась парочка, она почти сползла на пол, и меньше всего думала о неудобстве, и о том, что она запачкает платье.
«Боже, — мысленно простонала Верочка. – Он назвал её Наташей? Бесстыжая!»
— Уверена, — ответила корнету княгиня. — Так надо, поверь и ты.
«Ни за что не доверяйся веселой вдове!» — кричала про себя Верочка.
— Хорошо, — сказал Владимирский. —  И, пожалуйста, больше не плачь.
Со стороны постели послышалась возня и звук поцелуя. Теперь Верочка увидела, как взметнулся подол черного платья княгини, показав белую нижнюю юбку. Изящный сапожок блеснул маленькой пуговкой, и уверенная рука мужчины сбросила его на пол. Княгиня шумно вздохнула, и сказала с мукой в голосе:
— Мон ами…
Верочкин мир обрушился: состав сошел с рельс, смешались в искореженную кучу вагоны, визг металла стоял в огненном мареве…
 
Мир обрушился. Осталась плачущая девочка на деревянном полу вагона.
«Лиза! Кружка кипятка!», — ошалевшая от увиденного, Верочка насилу вспомнила просьбу подруги и, переживая за долгое отсутствие, побежала на свой пост.
Железная кружка, нагревшись, жгла пальцы, но Верочка стойко несла эту ношу, только вот облила кипятком ни в чем не повинного старика. Странным было то, что сам ошпаренный таковым себя не считал, и равнодушно взглянул на Веру, не замечая пара от мокрого рукава военного френча.
— Простите ради Бога… — пробормотала она, но тот пошел дальше со спокойствием каменного гостя.
«Кто он? Из больных?» — думала Верочка о странном старике проходя через вагон к своему посту. Сорокалетние мужчины казались ей глубокими старцами, ну разве что Сергей Иваныч выгодно отличался от них, доктор Капелов был для Веры кем-то вроде божества и возраста не имел.
«Надо будет узнать кто таков…»
Её привлек знакомый переплет книги, брошенной на полу. «Вий! Ох, Колокольцев, а еще поклонником господина Гоголя сказывался!» Подняв книгу, Вера остолбенела, узрев спящую на посту Лизу, взгляд её метнулся по больным, и она с ужасом обнаружила окровавленную простыню, прикрывающую культю Колокольцева.
— Колокольцев, миленький! — кричала она, тряся его за плечи, но раненый не шевельнулся.
— Вера, я не знаю, как это произошло… — открыв глаза, промолвила помертвевшая от страха Лиза.
— Беги за врачами! — крикнула Вера.
Лиза попятилась и чуть не столкнулась с Брелем, разбуженным Верочкиным криком.
— Господин прапорщик, вы видели что-нибудь? — умоляюще сложив руки, спросила Вера.
— Я спал… Все спали, и Колокольцев тоже. Он хорошо себя чувствовал.
— Господи, что же это… — на глазах у Веры навернулись слёзы. — Это я виновата, я! Колокольцев, не умирайте!
По коридору уже были слышны торопливые шаги. Первой появилась Екатерина Павловна. Она сорвала набрякшую кровью простыню и тотчас приказала сестрам:
— Воды, чистое белье, и готовьте операционную.
— Ек-катерина П-пав… — заикаясь начала было Верочка.
— Вера, побудьте в сторонке, здесь истерикам не место, — велела старшая сестра, прощупывая пульс пострадавшего.
Вера, пошатываясь, вышла в коридор. Сергей Иванович и сестры с носилками торопились на помощь старшей сестре. От горя и стыда Вера не знала куда деться, и вышла из вагона в темноту и туман. Она стояла у подножки, вытирая слёзы и проклиная себя за пошлое желание преследовать корнета. За минуты, проведенные в промозглом одиночестве, она переосмыслила многое. Вместе с прошлым миром ушел и юношеский эгоизм.
«Прощайте, корнет, будьте счастливы… если сможете».
 
Необычный для туманной ночи звук насторожил Верочкин слух. Женский смех. Откуда? Всматриваться было бесполезно — не видно ничего. Однако голоса приближались, и Вера смогла разобрать то, о чем они говорили.
— Он сделает всё, о чём я попрошу.
— Так влюблён? — в голосе спрашивающей послышалась ревность.
— Ты же знаешь, дорогая, мне претит мужская любовь… Другое дело — ты.
— Ах, Натали! Тебе еще повезло с корнетом, мои сексуальные эскапады с князем доводили меня до зевоты.
— Да, в постели мой муж редкая зануда, — рассмеялась княгиня, ибо это была она.
Верочка отступила с подножки и почти вжалась в ледяную металлическую обшивку вагона. Княгиня Сорокина! И…, и… сестра Симона? Лёгкий курляндский акцент не давал усомниться в этом.
— Однако аппетиты князя возросли и могут навлечь на нас подозрение, — голос Симоны казался озабоченным.
— Корнет сказал, что красно-крестовцев очень насторожило странное явление лжестигматизма у раненых. Может пора в путь? Разгони туман, — попросила Наталья Николаевна, словно это было возможно.
— Не стоит нам торопиться за линию фронта. В тылу уныло и голодно.  Помнишь, какие страстные ночи были у нас в застывшем от страха Жлобине? Могла ли ты подумать тогда, что мы будем вместе?
— Вместе?
— Навсегда.
 
Звук лёгких шагов по металлическим ступенькам и щелчок замка вывели Верочку из ступора. В мозгу была полная сумятица, перед глазами мелькали то повязка на руке, то железный ящик с острым краем, и каплями крови на нем…  Что они говорили о князе — аппетиты покойника вызовут подозрения? И что «корнет сделает всё»?
«Княгиня-то хороша… фронтовая Сапфо! А карнавальный наряд фальшивой монашки Симоны?  Обманщицы! Я буду не я, если не узнаю, что здесь происходит!» — решила Верочка, и к ней вернулась здоровая злость.
Теперь ночное происшествие казалось ей частью вражеского плана. Шпионы! Княгиня и сестра Симона — немецкие шпионки, задача которых не дать санитарному эшелону дойти до тыла. 
«А причем здесь вскрывающиеся раны? — вернулась на землю Верочка. — Что-то не вяжется. Беда произошла перед моим появлением — у Колокольцева еще кровь не свернулась… И кто тот незнакомец, что встретился мне у поста? Надо бы поискать изображение князя… портрет или газетную заметку».
Верочка продрогла до костей, но полная решимости вернулась в вагон.  Здесь её поджидала Лиза — мокрое от слёз лицо, сплетенные в страдании пальцы.
— Лиза, ты ни в чем не виновата, — с порога заявила Верочка, — дай мне день, и я узнаю, кто всему причиной.
 
Вера скинула фартук, запачканный кровью Колокольцева, и косынку с красным крестом. Чёрное, из тонкой шерсти, платье, тёмные кудри, обрамляющие кукольное личико — она скорее была похожа на прилежную курсистку, чем на разоблачителя шпионов. Девушка не знала точно, что хотела бы найти в купе княгини, но то, что обыск необходим для решения сей шарады, она была уверена. Самым важным было то, чтобы никто из подозреваемых особ её не увидел. 
— Вера Федоровна?
Корнет возник из ниоткуда. Так, по крайней мере, показалось девушке, предававшейся своим невеселым думам.
— Вы словно собрались куда-то? Что-то произошло? — настороженно спросил он, не услышав от неё слова приветствия.
Вера даже язык прикусила, чтобы не разразится гневною тирадой, но всё-таки не удержалась и с презрением произнесла:
— Корнет, я думала вы русский офицер, а вы…
— А я? — оторопело спросил корнет.
— Ваши заигрывания со шпионками не делают вам чести.
— Шпионками?
— Да что вы за мной повторяете? — нахмурилась Верочка.
— Вера, я даже не знаю, что вам сказать… Это Наталья Николаевна шпионка? Вы, верно, бредите?
Впервые он назвал её просто по имени, но слова его были обидными, и Верочка не сдержалась, стараясь больнее ранить Владимирского.
— Мне жаль вас, Игорь Александрович, разочарование доставит вам много боли. Наталья Николаевна использует ваше доверие в своих неприглядных целях. Это тот самый случай, когда любовь слепа?
— Тшш… Она не шпионка, а просто больной человек, — сказал корнет и завернул рукав обшлага, показав Вере странные точки выше запястья. — У неё редкая болезнь крови, ей нужно ээ… переливание, или вроде того, без посредников… вот и все странности.
— Княгиня пьёт вашу кровь?! Да вы с ума сошли, господин Владимирский!
— Забудьте, — почти шепотом зло сказал корнет, — я был не прав поведав вам чужой секрет… Разрешите откланяться.
Он привычно прищелкнул каблуками и поспешно оставил Веру одну.
Чувство брезгливости обуяло её, и если бы не нужда, то никогда больше не подошла бы Верочка к проклятой двери, а тем более не зашла бы внутрь. Но только так можно было найти вещи, принадлежавшие князю Сорокину, и искала она их не с превеликой осторожностью, а с истерической поспешностью. А, будь что будет, — думала Вера, — сейчас не до вежливости — быстрее, быстрее! Вполне возможно, что будущей ночью снова случится несчастье и пострадает кто-то невинный и беспомощный.  Судьба была к ней благосклонна и после некоторых тщетных усилий вознаградила фотографическим портретом покойного. На фотопластине с оттиском «Братья Люмьер» Верочка увидела статного военного в парадном мундире и эполетах. Несмотря на то, что изображение было неярким и зернистым, девушка узнала в холеном лице с кустистыми усами недавнего встреченного ею старца.
«Оживший мертвец, кусачая княгиня… Вампиры! — озарило девушку, покинувшую купе княгини. — А кресты? Здесь же везде кресты, они нашиты на наших косынках и фартуках! Но ведь княгиня и лже-монашка не носят сестринских одежд, и солнечного света давно уже никто не видел… «Разгони туман», — вспомнились ей слова Натальи Николаевны. 
 
Верочка была девушкой начитанной, может немного и наивной, но сообразительной. Чрезвычайные обстоятельства, в которых сейчас находился санитарный эшелон, подвигали её на отчаянные поступки.
— Егор Ефимович, — обрадовалась Вера, что навстречу ей попался фельдшер, все-таки сначала надо кое-что проверить перед тем, как посвящать в мистическую историю Сергей Иваныча, — я вот тут чего подумала. А не прогуляться ли нам? В смысле — чуть вперед по шпалам, вроде как на разведку.
— Вера, голубушка, не заболела ли ты часом?
— Мне нужно убедиться кое в чем. Ну, пожалуйста! Будет совсем плохо, если я уговорю пойти Лизу, да и мало ли что с нами может произойти…
— Ох ты ж, Господи! Объясни толком — куда, когда?
— Как рассветет, так и пойдем, Егор Ефимович.
Предполагаемая утренняя прогулка молодой сестрички и фельдшера привела в недоумение Екатерину Павловну.
— Не пущу, — только и сказала она Егору Ефимовичу. — Пусть мужчины идут, раз уж так необходимо. Пригласите корнета, в конце концов. Он вооружен.
— Только не Владимирского! — скороговоркой выпалила Вера.
— Мадемуазель Каргина, вы меня беспокоите, — сообщила старшая сестра, глядя поверх очков в тонкой оправе.
— Я священнослужителя позову, со словом божьим спокойней будет, — сказал фельдшер, — и давайте посмотрим, что из этого выйдет, никаких ведь затрат не требуется, только одно участие.
 
 Вера места себе не находила, когда созданный фельдшером отряд, к которому присоединились два легкораненых солдата, способных без труда передвигаться, скрылся в тумане.
«Надо рассказать Сергей Иванычу. Он решит, что я сошла с ума или начиталась романа Брема Стокера… Ну и пусть! А вдруг доктора заинтересует роль корнета в происходящем? Пусть будет так: его подло обманывают, пользуясь любовной привязанностью к княгине».
Еле дождалась, когда освободится Капелов и приступила немедля.
— Сергей Иваныч, как там Колокольцев?
— Вера, ночь была тяжелой, — устало сказал доктор, потирая переносицу. — Я понимаю, что вы переживаете за своего подопечного, но говорить об улучшении пока рано. Я вот что спросить хотел… вы не замечали крыс в вагонах?
— Крыс?
— Или следы их присутствия.
— Не замечала. Это как-то связано с...?
— Петрушка какая-то… У вашего Колокольцева место ампутации в сшиве кровеносных сосудов будто прокусано.
Вера набрала больше воздуха в легкие и, наконец, произнесла то, зачем пришла:
— Это вампиры, Сергей Иваныч.
Рыжеватые брови хирурга подпрыгнули до операционного чепчика.
— Отдыхать. Срочно, — строго приказал он. — На сегодня вы освобождаетесь от дежурства.
— Я понимаю, что похоже на бред, но лично видела покойного князя Сорокина, разгуливавшего по вагону, и это после того, что случилось на моем посту.
— Милая Верочка, позвольте спросить: вы хорошо знакомы с князем Сорокиным?
— Я видела фотографический портрет.
— Обознались, милая. Князь покоится в саркофаге.
— Я его кипятком облила, а он даже не дрогнул, — убежденно говорила Вера, — крутой кипяток, я себе пальцы обварила, пока несла его!
Положение спас запыхавшийся фельдшер, ввалившийся к ним с холода вместе с запахом промозглого тумана.
— Мистика! — вскричал он настолько эмоционально, что Капелов начал принюхиваться: не выпил ли любезный фельдшер.
— Эшелон в туманном коконе! — Егор Ефимович взмахнул руками, показывая небывалую величину увиденной диковины. — А что за пределами? Догадайтесь! Солнце. Кажется, …я так давно не видел солнца.
— Эпидемия что ли? Полное впечатление, что я заведую скорбным домом! — пробормотал главврач. — Показывайте, что за кокон.
— Сергей Иваныч, это сейчас не главное. Нам надо в холодный, проверить саркофаг князя! — встряла Верочка.
— Мадемуазель Каргина, вы отдаете себе отчет? Знаете, как выглядит тело человека, погибшего три недели назад?
— Ээ…знаю, я посещала несколько лекций в анатомическом театре, — тут Верочка побледнела: вспомнила, как худо ей было, а еще хуже были насмешки более успешных студиозусов, и решила она — ни за что не грохнется в обморок при Капелове.
— Деточка, формалина критично мало, там дух такой, что с ног сшибает! — пугал её немилосердный хирург.
— Егор Ефимович, — умоляюще сложила руки Верочка, прося поддержки у фельдшера.
— Вера, придется подождать…
— У нас нет времени! — перебила его девушка.
— …подождать, пока я колья из осинового полешка не настрогаю.
Капелов снова потер переносицу, опустил глаза, глядя на не успевшую высохнуть грязь на сапогах фельдшера.
— Ван Хельсинг тоже был доктором… — неуверенно как-то произнесла Верочка.
— Не медицины, а специалистом по оккультной магии!
— Сергей Иваныч, вы клятву давали!
Капелов вздохнул, надел дежурный тулуп, и глухо сказал фельдшеру:
— Егор, приготовь инструменты для вскрытия, мда… саркофага.
 
О случившемся утром главврач просил не болтать, но Вера не могла не поделиться с подругой. Слушая её, Лиза ахала от удивления, вскрикивала от ужаса, и прижимала руки к груди, со сжатыми в кулаки пальцами, стараясь защитить себя от кошмара, пережитого Верочкой.  И было от чего ахать: чрезвычайная депутация обнаружила в холодном вскрытый и перевернутый металлический гроб, и самого светлейшего, проткнутого колом, словно жуткое насекомое из коллекции энтомолога-извращенца. Тело князя, вопреки предупреждению хирурга, не разложилось, а мумифицировалось. Но самым удивительным было то, что возле высохшего в странной позе князя лежала отрубленная голова сестры Симоны, невидящими глазами уставившись на бывших коллег. Почерневшие от крови волосы мертвыми змеями обвивали сруб на шее «горгоны», а рядом, в досках пола, раскачивалась кавалерийская сабля. 
— Сергей Иваныч аж инструмент выронил, когда увидел, то и дело повторял: «это черт знает что» и «не может быть», — торопилась рассказать Верочка. — А я об одном только и могла думать, что сабля эта ни чья иная, как корнета Владимирского! И слава Богу, что ничего больше не видела, до смерти покойников боюсь… Как же я была к нему несправедлива! Как обидела его…
— Ужасы какие… — прошептала испуганная Лиза. — Отрубленная голова…
— Сергей Иваныч велел всё забыть, в самом деле, не писать же Великой княгине о том, что творится в патронаже… Но знаешь, что странно — тела Симоны так и не нашли, оно словно испарилось, не мог же корнет так быстро избавиться от него, сабля еще дрожала, вот с какой силой вогнал её в доски!
— А голову… ну… сестры Симоны… отрубленную, куда дели?
— В гроб покойнику сунули, куда ж еще девать? Княгиня вскрывать саркофаг уж точно не будет.
— Упаси нас, Господи, — быстро перекрестилась Лиза.
Отважная Верочка, глядя на подругу, скороговоркой зашептала слова молитвы.
 
Туман быстро рассеялся, как будто в картинках волшебного фонаря, виденного ею еще до войны на московской ярмарке, и санитарный эшелон продолжил путь. Через несколько часов они прибудут туда, где Игорь Александрович оставит передвижной оплот Красного Креста. Вера стояла у фельдшерского, ожидая корнета, и вспоминала первый день их знакомства. «Как давно это было, словно до войны…» — подумалось ей. Владимирский появился на пороге — наплечье офицерского мундира украшал серебристый аксельбант.
— Игорь Алекса… — прошипела осипшая от волнения Верочка.
— Генерального штаба корнет Владимирский. Чем могу быть полезен? — нетерпеливо сказал он и шаркнул начищенным до блеска сапогом.
— Сможете ли вы простить мою несдержанность в словах и обвинениях? — умоляюще спросила девушка, надеясь на его снисхождение.
— Я был бы очень вам обязан, Вера Федоровна, если вы на короткое время оставите нас в покое, — холодно сказал он, равнодушно мазнув по ней взглядом. — Мы с Натальей Николаевной сходим в Брянске, и вам будет легче.
Еще ни один мужчина не обходился с ней так жестоко, Вера всхлипнула и бросилась вон из вагона.
***
На станции толпились люди с тюками, чемоданами, перехваченными веревками, и с другим скарбом.
— Гражданские пошли, — сказал сидевший у опущенного окна Колокольцев. Он невероятно быстро выздоравливал, за что прапорщик Брель прозвал его гуттаперчевым.
— Почему гуттаперчевый? — смеясь, спрашивала счастливая Лиза, она, несомненно, винила себя за тот случай, несмотря на Верочкины полные мистического ужаса рассказы.
— Жизнь его ломала-ломала, а он — вот он, жив курилка!
Колокольцев достал из пачки папиросу и уже поднес к ней спичку, как глядевшая в окно, Верочка произнесла:
— Беженцы. Я слышала, на Орел состав подадут… — и вдруг увидев закурившего подопечного, вскрикнула: — Колокольцев, бросьте сейчас же!
— Вера Фёдоровна, — начал он, — Верочка, вы просто ангел милосердия…
— Подхалим, — смягчилась девушка, — но курить всё одно не разрешу.
 
Из холодного выносили покойников и тяжелый саркофаг князя Сорокина. Обогнув заполненный людьми перрон, к эшелону подъехал автомобиль. Клаксон издал бравурный звук, и из открытой шустрым адъютантом двери вышла дама. Она была в траурных одеждах, лицо закрывала густая вуаль. Навстречу даме из вагона сошел   Владимирский и галантно поцеловал затянутую в перчатку руку. Следом за ним на ступеньках показалась исхудавшая фигура княгини Сорокиной. Вера не видела вдову уже несколько дней, сказывали, что та захворала, и сейчас с уверенностью сказала бы, что из цветущей женщины она превратилась в тень. Дама в вуали устремилась к княгине, едва не столкнув корнета в автомобильную рытвину.
Владимирский был уязвлен, но жалостный взгляд Сорокиной остановил его, и корнет, чуть замешкавшись, подошел к окну вагона, где стояла Вера. Первым её порывом было уйти, но кресло, в котором сидел Колокольцев, мешало сделать уход эффектным. И она осталась…
— Я был резок с вами, прошу простить, — подняв на девушку глаза, покаянно сказал Игорь Александрович.
— Нет у меня причин, да и времени разговаривать с вами, генерального штаба корнет Владимирский, — ответила Вера, — меня раненые ждут.
 — У каждого своя война, Вера, может быть, вы меня когда-нибудь поймете, — грустно сказал на прощанье корнет, и, пачкая в грязи блестящие сапоги, вернулся к автомобилю.
— Ну и дурак ты, ваш благородие… — вслед ему пробормотал Колокольцев, глядя на побледневшую сестричку.
Вера смотрела на прямую спину, на идеальный – волосок к волоску – затылок, на сжимающую рукоять сабли твердую руку… И не слышала, как с легким курляндским акцентом, дама в вуали небрежно бросила корнету:
— Ну, наконец-то. Из-за вас, корнет, можно потерять голову.
 
Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз