Роман «Вилья на час, Каринья навсегда». Ольга Горышина


Рубрика: Трансильвания -> Романы
Автор: Ольга Горышина 
Название: Вилья на час, Каринья навсегда
Аннотация: Спустя год Виктория продолжает мечтать о новой встрече с бессмертным музыкантом. И вдруг обнаруживает в почтовом ящике рукописное приглашение в Барселону. Она спешит к Альберту на несуществующих больше крыльях вильи, не думая, как отблагодарит его на этот раз и за что будет назначена цена.
Вилья на час, Каринья навсегда
(вторая часть романа)
«ПРОЛОГ» ко второй части
 
— Повиси пока здесь!
Я прикрепила портрет на пробковую доску и оттолкнула стул, чтобы лучше рассмотреть свое творение. Рисованный Альберт опять мне подмигнул, а я ему, а потом вообще показала язык и включила комп. В запасе еще один свободный день — я нарисую тебя, чтобы точно не забыть, или… Запишу всё, что случилось со мной в эти воистину сумасшедшие несколько дней.
Всего через пару секунд в новом окне текстового редактора появились такие слова:
«Лечить сердечные раны путешествием можно лишь в том случае, когда оно не планировалось свадебным. Свадьба не состоялась, но билеты на самолёт я не выкинула и бронирование отелей не отменила.
— Мечта о счастливой семейной жизни уже разбилась вдребезги. Не хватало теперь потерять поездку мечты, которую в обозримом будущем ты позволить себе не сможешь, — безапелляционно заявила мамина подруга, наливая мне в бокал шампанского. Да, шампанского! Мы уже выпили с ней почти весь ящик, купленный на свадьбу. Меньше чем за месяц. А что делать? Не выливать же!
Еще тетя Зина, уже хорошо подшофе, намекнула про короткий курортный роман, который может стать лучшим бальзамом для моей израненной души. И потом повторила это уже в трезвом виде приказным тоном. Австрию не назовешь курортом. Потому, наверное, романа я не завела, зато посетила все заветные туристические места. И осталась собой довольна, потому что маме не понравилось бы развратное поведение дочери.
Мамы нет со мной вот уже три года, но я до сих пор оглядываюсь на любой свой шаг, чтобы не расстроить ее, когда она будет смотреть сквозь серые питерские облака на несмелые шаги, которые делает дочь по дороге страшной взрослой жизни, где тебя предают самые близкие люди...»
 
Набирая текст, я плакала, смеялась, утирала слезы и вытирала слюни — такой бури чувств я не испытывала даже тогда, когда проживала всё это, оказавшись на стыке двух реальностей… Хотя даже сейчас временами мне казалось, что я балансирую на самой острой грани моего привычного мира. Дима и его предательство остались там, в другом срезе реальности, где я танцевала на публику для жюри молодёжных конкурсов, а в новой жизни я могла танцевать только на кладбище и только для моего герра Вампира. Он смотрел на меня с рисунка, как живой.
Мой карандаш сумел воспроизвести все: и нос с небольшой горбинкой, и слишком тонкие губы, и мохнатые брови, и беспорядочные кудри, почти закрывающие глаза. Те, что невозможно забыть и невозможно перенести на бумагу. Они остались у меня в душе: выжгли в груди две дыры, которые я стянула детской ленточкой, чтобы не потерять слишком много крови. Ведь Альберту хватило всего нескольких капель, чтобы прочитать губами на моем пальце чистосердечное спасибо.
А в тексте исповеди я выдавала своё чистосердечное признания в глупости, эгоизме и надежде, что когда-нибудь снова встречу его… Пусть на минуту, пусть даже заплатив за новую встречу жизнью. Я не хотела открывать по утрам глаз, ведь ночью я снова танцевала с ним вальс под музыку Шопена на музыкальном вечере в Зальцбурге. Он улыбался. Я тоже улыбалась. И даже во сне чувствовала его сильные руки, несущие меня по лестнице в чужой город, не дающие сесть в лужу, протягивающие бокал, от которого закружилась голова — и те же руки, но уже дрожащие, которыми он стягивал с меня платье в дорогущем гостиничном номере. А потом его чарующий голос вновь сопровождал волшебную музыку Моцарта, и я видела переплетённые на клавишах руки прекрасных музыкантов. Всего мгновение, и вот на холёные пальцы Альберта уже опускалась дирижёрская палочка разъярённого Баха. А через секунду скрюченные пальцы сжимают мои запястья, приказывая танцевать среди могил, чтобы обрести таинственную силу вильи…
Каждый раз я просыпалась, не в силах разогнуться, точно прошла всего минута, как я упала с небес и ещё не обломала себе крылья. Я вновь видела маму, просила у неё прощение за ссору, разгоревшуюся накануне её ухода, и плакала горючими слезами благодарности за подаренные крылья, за возможность стать Вильей, пусть всего на час. Герр Вампир совершил невозможное: свёл живую дочь с мёртвой матерью... Но самыми мучительными моментами в исповеди были, конечно же, сцены нашей любви: набирая слова, я силой заставляла себя ставить запятые по правилам, а не там, где я, затаив дыхание, вновь чувствовала безмерную тоску по Альберту. Он ушёл от меня, как уходил от всех, и забрал с собой, вместе с кровью, душу...
 
ГЛАВА 1
Услышать от единственного родного человека, что ты дура, не очень приятно. Еще горче осознавать, что тетя Зина недалека от истины. Я купила билет в Барселону — один. После того, как уволилась с работы. На вопрос, как так получилось, у меня не было не то, что прямого, а просто никакого ответа, кроме — я так хочу!
День не задался с самого утра. Я облилась кофе, напрочь испортив новый белый топ. Потом была давка в метро, в которой я оборвала ремешок у новой сумки. Больше на мне ничего нового не было, поэтому пришлось избавляться от старого — работы. Еще пару дней назад я бы спокойно вынесла такой тон начальницы, но в тот день «милочка» в ее устах прозвучала как «дура», а дурой я могла быть только для самой себя, но не для посторонней тетки, даже той, от которой зависело мое благосостояние. Дура! Она.
И я тоже дура, конечно. И дело даже не в том, что на моей карточке в момент увольнения только и оставалось денег, чтобы купить авиабилет. А в том, что летела я к Альберту.
После увольнения я собралась в бар, чтобы напиться и, возможно даже подцепить кого-то на одну ночь. Целый год у меня никого не было. На всех мужчин, даже тех, что при параде, после Альберта я могла глядеть только с одной лишь жалостью. Как и на себя саму. Но в тот день я решила начать жизнь с белого листа. И для начала сорвала со стены портрет Альберта, скомкала бумагу и швырнула в мусор, решив тут же его вынести. Заодно выкинуть из почтового ящика всю рекламу. За неделю той накопилось столько, что уголок одной листовки торчал из щели.
И вот, не донеся всю эту кипу бумажек до коробки, которую кто-то из соседей целенаправленно поставил под почтовыми ящиками для сбора рекламной макулатуры, я просыпала все на пол. И, чертыхаясь, начала собирать листок за листком, пока не наткнулась на нечто очень красивое — открытку, фон которой походил на раскрытый аквамариновый веер. Оранжево-красно-белые трехмерные буквы складывались поверх него в слово BARCELONA. Дизайнер явно увлекался поп-артом.
Я машинально перевернула открытку и ахнула. Она не была рекламкой, на ней красовался почтовый штамп и значился обратный адрес. Испанский! И мое имя, хотя его я увидела последним. Наверное, потому что боялась читать и верить написанному великолепным почерком с завитушками: «Моя дорогая Виктория, если не боишься дождей, заглядывай на часок в солнечную Барселону», а подпись можно было и не ставить. Кто еще мог написать мне по-английски подобное, кроме Альберта? Да и кто вообще мог послать мне настоящую открытку?
Я даже приложила ее к лицу — не к губам. К носу… Она пахла старой краской, чужими руками и моим будущим счастьем. Я тут же купила билет. Если б могла, то только в один конец, а не туда-обратно.
Вылет через две недели. Мое ответное письмо за это время должно успеть дойти до Барселоны. Да оно и не нужно — Альберт и без него знает, что я прилечу к нему на собственных крыльях, если меня вдруг откажется нести стальная птица.
Забыв про выпивку, я побежала в книжный за открыткой и проторчала перед стендом с полчаса, не в силах выбрать ничего достойного глаз Альберта. В итоге купила крылатого ангела. Да, я снова хотела в подарок крылья. Пусть и на час. Пусть даже на одну минуту! Хотя чего хотеть?! У меня уже чесалось между лопаток — крылья пробивались на прежнем месте, и мыслями я вновь была на небесах. Только на этот раз с ним, а не с мамой. Мамочка… Ты ведь понимаешь меня и не осуждаешь. Ведь правда, да?
— Викуся, взрослые умные женщины так не поступают, — распалялась тетя Зина под воздействием Бейлиса, который я купила сразу после отправки открытки.
Теперь заливать виски рабочее горе не было никакой надобности. Теперь я хотела отпраздновать будущий праздник души и тела. И сделать это я могла лишь с тетей Зиной. Других подруг у меня не было.
— Если год назад я тебя поддержала, то сейчас громогласно заявляю, что Баба Яга против.
И она действительно орала, но мне было плевать на соседей. Мне было плевать на весь мир. Какое мне дело до людей, когда в моей жизни вновь возник не человек, но ангел. Темный и такой добрый. Надо же, не забыл меня за год! И даже сам позвал… Да я ему не только стопку крови готова с радостью нацедить, я отдам ему сердце целиком — пусть выжмет себе целую кружку. Горячей с примесью корицы и кардамона, которые я нещадно сыпала каждое утро себе в кофе, чтобы очнуться от ночных грез, в которых властвовал он, и окунуться в реальность, в которой были одни…
Не буду, не буду… Кому-то повезло со вторыми половинками, а у меня половинки не было. Я сама по себе была целой. И склеил меня именно Альберт. По его милости я расправила плечи, гордо подняла голову — и ни один мужик даже макушкой теперь не дотягивался до моего задранного носа.
Альберт… Мои губы расплывались в сладострастной улыбке предвкушения…
— Хватит уже улыбаться, как дура! Поманил пальцем, она и побежала, как последняя… Ну ты меня поняла.
Я ее понимала, а вот она меня нет, и я не могла сказать тете Зине всей правды об Альберте. А так хотелось поговорить о нем. О нем настоящем, а не австрияке, решившим на халяву потрахаться с русской дурой, а именно такой портрет нарисовала для себя тетя Зина. Об Альберте настоящем я могла говорить только с мамой, держа в руках ее фотографию. Она улыбалась с нее на любую мою фразу. Ведь я все правильно делаю, да, мама?
— Тетя Зина, это нужно мне. Мне, понимаешь? Чтобы вновь почувствовать себя женщиной.
— Чтобы почувствовать себя женщиной, а не доступной сучкой, надо найти мужика, который захочет провести с тобой больше, чем одну ночь.
Я промолчала, и тетя Зина почувствовала свободу слова.
— Викусь, сколько, думаешь, ты еще будешь конфеткой? Тебе нужно искать мужа, а то так и останешься на бобах с кучей приятных воспоминаний. У твоего австрияка могут быть серьезные намерения?
Я покачала головой и сжала губы. Не знаю, для чего больше: чтобы не заплакать или чтобы не улыбнуться.
— А ты к нему летишь! Точно девочка по вызову! — всплеснула руками тетя Зина. — Вика, так нельзя! Неужели ты не понимаешь, что счастья на час не бывает? Потом оно становится несчастьем на всю жизнь. Вика! Прекрати так на меня смотреть!
А как я смотрела? Я, кажется, не смотрела, а ржала. Уже в голос. Благо бутылку ликера мы опустошили уже наполовину. Можно списать гогот на то, что я уже пьяная. От счастья. Будущего!
— Теть Зин, не драматизируй. Я никогда не была в Испании. А это повод съездить и хорошо провести время с интересным человеком. В конце концов, у меня по графику в августе все равно должен был быть отпуск.
 Она больше не улыбалась, и я обновила ей бокальчик.
— Взять бы тебя да ремнем по филейной части! — выдала тетя Зина уже даже, скажем, зло. — На которую ты ищешь себе приключений!
— Я ищу их немного на другое место, — попыталась сострить я, но тетя Зина оказалась крепким орешком. Даже не улыбнулась!
— Вика, на какие шиши ты собираешься жить?
Настроение сразу испортилось. Обратным билетом рано или поздно, но придется воспользоваться.
— Я найду работу. Уволилась я не из-за Альберта. У меня просто кончилось терпение. Это серпентарий. Если не сказать просто — гадюшник. Я потом на лечение нервов потрачу больше, чем заработаю. Ну порадуйся ты за меня. Ну пожалуйста!
Тетя Зина через силу улыбнулась и подняла бокал. Я — свой.
— За твое женское счастье! — произнесла она сухо.
И все-таки тетя Зина душка! Все она прекрасно понимает!
Альберт, жди меня… Потому что я тебя уже не могу дождаться!
 
ГЛАВА 2
 
К двум неделям ожидания поездки в пустой квартире добавились еще и два часа ожидания в шумном аэропорту. Мне бы смотреть той ночью не только в зеркало, но и в экран телефона — авиакомпания Вуэлинг загодя прислала сообщение об отложенном рейсе. Да и без этих эсэмэсок ежу должно быть понятно, что испанские самолеты не летают по расписанию. Но моя голова после барселонской открытки работала в совершенно неправильном режиме.
Если целый год я только засыпала с мыслью об Альберте, то теперь я и вставала с этой мыслью, и кофе пила, и одевалась, и в магазин ходила, и в салон… В салон-то еще понятно почему меня понесло с мыслью об Альберте, но в остальное время я должна была вести себя как взрослая, хотя бы немного умная, женщина, но я сделалась вдруг дура дурой. Пусть и влюбленной, но легче от этого не становилось.
— Ты там еще не передумала ехать? — с этого вопроса начинались ежедневные звонки тети Зины.
Потом, в связи с предупреждениями об аномальной жаре в Европе, к увещеваниям относительно безопасности моей пятой точки добавились и нормальные опасения:
— Да ты там сдохнешь!
Сдохнуть я там могла, но не от жары. Вот именно ее я меньше всего опасалась — зная наперед, что Каталонию вскоре ожидают незапланированные дожди.
Подложив руку под голову, я растянулась на трех креслах. Засыпать в пять утра я не собиралась — вообще я лишилась сна вместе с умом — просто так меньше болела спина, о которой к этому лету я успела позабыть. Возможно, физически в моем теле ничего и не поменялось. Это захлестнувшие меня воспоминания о прошлом сентябре вызывали не только душевную боль.
На самом деле, я боялась встречи с Альбертом. Пусть совсем немного, но боялась. После десяти дней абсолютной эйфории, оставаясь внешне целой, я раскололась надвое: влюбленная дурочка мечтала поскорее упасть в объятия Альберта, а прагматичная женщина понимала две вещи: первое, что в кармане у него продолжает лежать обсидиановый ножичек, и второе, что я не такая уж супер-пупер королева, чтобы вызывать меня для культурно-развлекательной программы.
Прагматичка сейчас возымела верх, и потому я приложила ладонь к груди, чтобы удержать взбесившееся сердце на месте, заодно давая себе клятву быть осторожной и сделать все возможное и невозможное, чтобы Альберт ограничился одной стопочкой горячей русской крови. Если ему плохо, то я не отступлюсь от данного обещания и стану благодарным донором, но если ему скучно, то новых пугалок мое сердце может и не выдержать. Как и ожидания самолета.
Мимо слонялись девушки с горящими глазами. Их распирало от предвкушения каникул на Средиземном море. И я им немного завидовала, потому что разумная часть меня, возможно, и предпочла бы в спутники человека, но выбора мне не давали. Я летела к монстру, всецело полагаясь на его благородство.
Сменив кресло зала ожидания на кресло самолета, я переключилась мысленно на Димку, который и стал причиной нашего с Альбертом знакомства. Думать о нем не хотелось, но отформатировать жесткий диск памяти все не получалось. Димка не встретил меня в аэропорту, но спустя две недели притащился ко мне на работу. Боялся, что дома я просто-напросто не открою дверь, а тут на глазах у изумленной публики пришлось принять букет. И даже с улыбкой.
На улице швырнуть розы в урну тоже не получилось: во-первых, не нашлось пустых, а во-вторых, сработал внутренний цензор — с цветами так не поступают. И я сделала то, на что до встречи с Альбертом не решилась бы ни при каких обстоятельствах: подошла к уставшей женщине и отдала ей букет. Как в мультике — просто так. А совсем не для того, чтобы увидеть поджатые губы Димки. Недоуменная улыбка незнакомки была куда приятнее.
А с Димкой следовало поговорить и жирным маркером обвести все точки над буквой «ё» — ё-моё, ну нельзя же быть настолько тупым! Когда Димка сквозь зубы процедил приглашение на чашечку кофе, я согласилась, не раздумывая и минуты.
Разговор был нужен нам обоим. Мне — короткий. Как раз на пару глотков эспрессо. Однако товарищ заготовил длиннющую вступительную речь, вместо того, чтобы коротко спросить: ты согласна вернуться ко мне? И я бы четко ответила — нет. Его в моей жизни не будет, как и сахара в моем кофе.
К чему весь этот пафос: типа, он должен был поступить, как мужчина, а не отказываться от ребенка. Как мужчина? Настоящие мужчины не спят с лучшими подругами невест. Неужели прописные истины в современном мире следует озвучивать в лицо?
— Это был просто секс, ничего больше, — огрызнулся Димка, хотя я высказалась всего лишь взглядом. — Нам, мужикам, иногда нужно разнообразие в постели. Но на голову это никак не влияет…
Он даже постучал по своей башке. А мне хотелось схватить сейчас кувалду и размозжить ему черепушку, чтобы удостовериться, что в ней действительно нет мозгов.
— Да тебе просто секс никогда не был нужен, — подытожил Димка свою оправдательную речь, и я хлопнула по столу пустой чашкой.
— С тобой он мне и сейчас не нужен!
И ушла. Оставив за собой право тыкать тете Зине в нос этим вонючим представителем якобы сильной половины человечества — что ты для меня хочешь, второй такой экземпляр? Да я лучше соглашусь на секс с вампиром, чем пущу в свою жизнь очередное чмо! Верность сейчас не в моде… Быть с одной бабой стыдно… Да мы, мужики, полигамны по природе… К счастью, Димка хотя бы не начал свою речь с признания в любви.
Самолет приземлился. Я произнесла заготовленное «?HOLA!», получила в ответ «?BIENVENIDO!» и принялась ловить вай-фай, чтобы написать какому-то Пабло, что я наконец-то в Барселоне. После открытки в мой Вконтакт пришло письмо от некоего испанца с подтверждением адреса и номером телефона, по которому следует загодя позвонить, чтобы он смог открыть мне квартиру.
Профиль пустой. Только фото какого-то мачо на мотоцикле. Слишком мелкое, чтобы разобрать черты лица. Может, даже фейковое. День регистрации тот же, что и отправка сообщения. Никакой другой активности. Кто он такой и не важно. Какое мне дело…
Я взяла такси. Тетка, ни слова не говорящая по-английски, пять раз переспросила адрес даже после того, как я сунула телефон ей под самый нос. Ехать оказалось минут пять по автостраде, а потом еще пять, пока мы кружили по узеньким улочкам в поиске дороги с верным направлением одностороннего движения. Дома в три-четыре этажа, аляповатые, требующие ремонта и замены всех железных дверей с ужасными граффити. Однако тот дом, подле которого затормозило желто-черное такси, казался только что построенным или только что отремонтированным. Единственный такой на улице.
Я расплатилась кредиткой, округлив сумму до тридцати евро, потому что жалела на чай скудную наличность, и, бросив «?GRACIAS!», подхватила из рук тетки чемодан и осталась на улице одна. Вернее не совсем одна — окно на втором этаже оказалось распахнутым настежь, и у витой решетки псевдобалкончика стояла девочка лет четырех с куклой в руках. Я помахала ей рукой, она — мне, и я вдруг перестала злиться на самолеты и мужиков, которые не могут приходить вовремя даже не на свидание.
Тишину улицы прорезал звук мотора. Я машинально шагнула ближе к розовой стене, хотя мотоциклист ехал, конечно же, не по тротуару. Он завернул на стоянку и втиснулся между двумя другими железными конями, снял шлем и, обернувшись, помахал мне рукой.
Пабло? Взъерошенные черные кудри явно скинули парню пару лет. Хотя до тридцати ему и так далеко. Скорее всего, мы с ним одного года рождения. И почти одного роста. Нет, он просто не сразу разогнул ноги в коленях — полголовы разницы имелось. Джинсы рваные, на ногах кеды, футболка в дырочку, на руке тату, на второй — тоже. Небольшие, только на предплечьях, но яркие, пусть и однотонные. Терпеть не могу татуированных мужиков!
Пабло поднял на лоб темные очки, мне пришлось снять свои и пожать протянутую руку. Говорил он по-английски с легким акцентом, но очень бегло. Я замялась, потом ляпнула испанское приветствие. Он улыбнулся, ответил что-то по-испански, но я не поняла, а он не пояснил. Представляться по второму разу не стал. Ко мне он сразу обратился по имени, так что мы встретились почти что, как старые друзья.
— Этот длинный ключ открывает парадную дверь, — Пабло вытащил из кармана связку. — Второй от квартиры.
Он легко подхватил мой чемодан и отпер дверь. Не отошел — пришлось подныривать под его руку, и я зачем-то отметила про себя, что под мышками у него не пахнет. Дура…
— Здесь два этажа. Лифтом жильцы не пользуются в целях экономии электричества и чтобы он не износился, так что…
— У нас в пятиэтажках вообще лифта нет, — улыбнулась я, вновь получив ответную улыбку.
Он шел впереди, и я сумела оценить его мускулатуру даже сквозь дырочки в футболке. Альберт на его фоне выглядел бы тщедушно, зато на этого мачо костюмчик бы точно не сел.
Пабло отпер дверь и позволил мне войти первой. Действительно в крохотной прихожей вдвоем было бы не развернуться. Коридор тоже узкий — на шпагат не сядешь. Сразу упираешься носом в дверь, затем вход в кухню, еще дверь, зал и еще комната — я сумела окинуть взором всю квартиру, сделав по коридору всего два шага.
Пабло тем временем затворил окрашенную в зеленый цвет дверь — за ней оказались чуть приоткрытые дверцы стенного шкафа.
— Проходи. Чувствуй себя как дома.
Чисто. Даже слишком. А кроссовки успели запылиться. Я присела, чтобы развязать шнурки и, когда вскинула голову, поймала оценивающий взгляд темных глаз. Пабло отвернулся первым. Я разулась и прошла вперед. Он следом с чемоданом направился в комнату подле зала, большую часть которого занимал деревянный обеденный стол. Еще там был кожаный диван и одно массивное кресло напротив телевизора.
Заглядывать в спальню, пока мачо там, я не стала. Встала с руками в карманах джинсов посреди зала, то есть между столом и тумбочкой под телевизор. В другой позе мне оставалось бы только сложить локти на спинку стула.
 
— Кондиционер работает, — Мне пришлось вобрать в себя все, что было в моей одежде, чтобы пропустить Пабло к окну, где стояла белая бандура. — Нажать кнопку и порядок. Чуть поменьше в остальных комнатах. Везде есть вентиляторы. Их можно переносить, если одного покажется мало. Будешь уходить, закрой все окна, даже в ванной комнате. Что еще? Пойдем в кухню.
Хорошо, что предупредил заранее — я успела раньше него выскочить в коридор и юркнуть в квадрат кухоньки. Хрущевка и то, кажется, больше. Шкафчики, деревянные, желтенькие, как лимоны, шли буквой «г», на другой стене только наверху были прибиты беленькие полочки с красивыми баночками, а последнюю стену занимал холодильник, дверцу которого Пабло и распахнул, пока я демонстративно пялилась на окошко с красными в горошек занавесочками.
— Здесь виноград, апельсиновый сок, салат-цезарь и другой — иберия, если вдруг рискнешь попробовать местное. Пакет гаспачо. Три бутылки воды…
Он закрыл холодильник и уставился на меня. Должно быть, в ожидании «спасибо», и я произнесла благодарность по-испански. Пабло мотнул головой и сунул руку в карман.
— Это местная симка. Дай свой телефон.
Какая забота! Хотя чему я удивляюсь? Все в духе Альберта.
— Вот!
Я принесла телефон из рюкзака, который бросила в кресло подле книжного стеллажа. Через минуту Пабло вернул мне пакетик с моей симкой и телефон.
— Там и интернет, и звонки. Что еще? — он облизал губы, и я отвела глаза, проклиная недозволенную реакцию тела на абсолютно постороннего мужика. — У нас достаточно спокойный райончик, а в городе берегись карманников. Включишь гугл-мапс, тут пять минут до рамблы. Там все магазины, рестораны, метро и поезд. В центр лучше на поезде, десять минут, и ты там. Купи карту на десять поездок, так выйдет одна поездка евро. Что еще? Может, ты чего-то спросить хочешь?
Я выдержала взгляд. Когда Пабло смотрел мне в лицо, его взгляд не раздевал, в остальное время от него по спине бежали мурашки. Спрашивать про Альберта не хотелось. Да и собственно что он мог мне сказать из того, чего я не знала? Альберт придет ближе к вечеру, когда скроется это беспощадное солнце.
— Нет, мне все понятно. Спасибо, — выдала я твердо в надежде, что он наконец скажет мне «ADIOS!», но он сказал то, что я никак не ожидала услышать:
— Мне нужен твой паспорт.
В руках у Пабло оказался телефон. Я не успела даже спросить, зачем? Он сам объяснил:
— Только сфотографировать. Мне надо будет заплатить за тебя городской туристический сбор. Пару евро, мелочь, не беспокойся. Просто это надо сделать.
Я сходила за паспортом. Пабло сделал фотографию и с улыбкой протянул мне его обратно. Я натужно улыбнулась. Валил бы он уже отсюда. Его слишком много, а места слишком мало. Эта кухня рассчитана на двух влюбленных, но никак не на посторонних людей.
— Будут вопросы, звони, — бросил он на прощание, и я с превеликой радостью задвинула на входной двери засов.
Было жарко. Безумно. И без этого мачо тоже. Я включила кондиционер и решила после душа отправиться проверить местную рамблу. Прождать Альберта до вечера в четырех стенах по такой жаре казалось выше человеческих сил.
 
ГЛАВА 3
В квартире отсутствовала ванна… Да и где разместиться ей в скромной европейской малометражке? Нескромными были лишь мои мысли… Теплые струи душа обрушились на мою голову ушатом австрийских воспоминаний, содрали черепаший панцирь, в котором я весь год укрывалась от удушающего желания вновь почувствовать в потаенных местах нежные прикосновения чутких пальцев таинственного пианиста. Обнажили кожу настолько, что я не могла прикоснуться к телу даже мягкой мочалкой. Собрав пену в ладонь, я прикрыла ей набухшую грудь и привалилась спиной к мокрому пластику душевой кабинки, подставляя лицо обжигающим струям. Стояла так до тех пор, пока не почувствовала реальную боль от кипятка и лишь тогда с наслаждением крутанула ручку смесителя в сторону холодной воды.
Увы, ледяной душ не охладил. Он еще больше поддал жару моему разгоряченному ночными мечтами телу. Вся в мелкую капельку, я поползла в кухню, закрутив в полотенце лишь бедра, не в силах пока дотронуться до зудящей груди. Схватила стакан и наполнила до краев ледяным гаспаччо.
Томатный сок растекался по телу живительной влагой, смешивался с закипевшей кровью, но не трогал головы, которая гудела, точно кипящий чайник. Выдохнув, я умылась в кухонной раковине, растирая по лицу красные усы, точно капельки крови. Рука с клетчатым полотенцем замерла у носа, и, поддаваясь неконтролируемому порыву, я припала губами к запястью, в котором пульсировало мое несчастное сердце. Следа от пореза, нанесенного обсидиановым ритуальным ножом, не сохранилось. Или его просто не находил человеческий взгляд. Но будет новый. Непременно будет.
Я ждала ночного ритуала без толики содрогания и сколько бы ни заставляла себя испугаться, не пугалась ни на секунду. Рука не помнила боли, она помнила лишь истому, как и все остальное тело, которую дарило послевкусие вампирской любви.
Подкашивающиеся ноги привели меня в спальню, и я рухнула на середину кровати, чтобы с протяжным стоном обнять накалившийся воздух. Включить бы, не вставая, вентиляторы на низком комоде, но мне не дотянуться до них даже кончиком пальца левой ноги. Да и ногу не поднять. Все тело отяжелело. Меня клонило ко сну, но я не могла позволить себе даже вздремнуть. Если хочу попасть в город, то не должна терять даже минуты. Если я хочу… А хотела я лишь одного — не вставать с этой постели и чтобы из воздуха вот прямо сейчас магическим образом материализовался Альберт — даже если не полностью, то хотя бы его волшебные руки с тончайшими пальцами, на кончиках которых живет мое женское счастье.
Я подняла к лицу обе руки — пальцы все еще чуть припухшие после души. Они не способны подарить Геру Вампиру никакой радости, но в них есть то, что дает Альберту силу творить добро, и я проткну их ножом один за другим, чтобы дрожь, которой наполняют мое тело его поцелуи, передалась и ему самому через мою горячую кровь. Я напою моего спасителя и искусителя своей сладчайшей кровью…
Я сжала кулаки и села. Жуткая мысль, мучившая меня временами, сейчас раскаленным обручем стянула виски: что если Альберт действительно призвал меня в качестве донора… Вдруг я единственная, кто готов добровольно, не прося ничего взамен, подарить ему жизненные силы? Вдруг я единственная…
Я вскочила, уронив мокрое полотенце на пол, и подняла руки кверху. Дотянулась почти до потолка и, встав на цыпочки, развела руки в стороны, точно крылья… Да, я станцую для моего Альберта танец вильи, который наполнит мою кровь живительной силой, способной сполна отблагодарить спасителя моей души за его самоотверженный труд и безграничную заботу. Я отдам ему себя целиком, и мне плевать, что получу назад. Я хочу соединиться с ним пусть даже в поцелуе смерти — ведь и в агонии будет секунда, когда он и я станем единым целым. Без него я лишь кусок разбитой никому не нужной игрушки… Я никто… И звать меня никак… А с ним — я Виктория, я победа над смертью, горечью и серостью жизни и ненужной никому любовью.
— Альберт! — Мои губы раскрывались широко-широко, но я не кричала, хотя могла бы воплем переполошить весь квартал. — Приди, я жду тебя…
Слова пусты… Без всяких звуков, без всяких движений, без всяких слез Альберт знает, что для моих объятий он единственный долгожданный гость.
Я обернулась к кровати — покрывало хранило влажный силуэт моего тела. Стряхивать блестевшие на выпуклых нитях витиеватого рисунка капли — лишь время терять. Это только начало. Ночью эти простыни можно будет выжимать, наполняя тухлый горячий воздух чужой спальни сладкой горечью нашей безумной страсти. А сейчас надо бежать в раскаленный город, чтобы насытить кровь живительной силой солнца. Под покровом ночи я передам эту силу моему Альберту… Моему…
Я вытащила из рюкзака открытку. Она перестала пахнуть почтой. Теперь она пахла мной, столько раз прижатая к млеющей от ожидания волшебной встречи груди. Я положила приглашение на тумбочку. Пусть открытка станет первым и последним, что Альберт увидит перед тем, как выключить свет, чтобы запалить мой внутренний факел.
Улыбку предвкушения блаженства не скрыли даже яркие круги, которые отбрасывала на лицо моя соломенная шляпка. На синем сарафане горели желтые ромашки, так похожие на купленные в Зальцбурге по просьбе Альберта цветы… Солнце выжигало печаль, я смотрела на каталонский мир счастливыми глазами, широко распахнутыми за стеклами темных очков. Я хотела почувствовать приближающееся счастье прямо сейчас, но мне мешали граффити на стенах домов, музыка, вырывающаяся из закрытых окон, безудержные вспышки смеха из баров за углом… И несметное количество припаркованных мотоциклов, напоминавших о хозяине квартиры.
Что общего может быть у подобного татуированного типа с Альбертом? Ничего… Кроме ключа от квартиры. Их три: у Пабло, меня и Альберта. Конечно, хотелось бы, чтобы ключа было всего два, но действительность порой чуть портит сказку, но совсем чуть-чуть… Моя сказка волшебная, не из этого мира… И она — только моя. Пусть же мир с ржущими, точно лошади, людьми, гудящими желто-черными такси, размалеванными граффити поездами останется за гранью моей новой реальности. Альберт не толкнет меня обратно в этот мир до последнего, когда уж точно придет время расставаться. Но разве можно, разве нужно думать о расставании еще до самой встречи?
За окнами поезда мелькали яркие коробки многоэтажек, скромно жавшихся друг к другу — пусть же мои воспоминания о новой встрече с Альбертом будут такими же скомканными, но столь же яркими, как эти дома и как мой австрийский отпуск. Ночь, приди же скорей и приведи с собой радость, а радость — это Альберт, и никто другой…
Я поднялась из подземной станции на площадь и сразу же припала к холодному камню фонтана, моля воду наградить меня беззаботностью голубей, резвящихся под беспощадным солнцем Барсы. Барселона ждала, манила людей яркими бутиками, сочными красками товаров уличных торговцев, пряными запахами выпечки и томными взглядами обнимающихся парочек. Я же не хочу никаких запахов, никаких цветов и взглядов — я хочу лишь море прикосновений, которые растворятся в моем скрытом ночной тьмой теле тягучей болью не имеющих границ наслаждений.
Солнце выжгло во мне все иные желания, кроме жажды близости с Альбертом. Губы пересохли и грозились потрескаться даже под жирным слоем помады. Я обменяла нагретые в руке монеты на обжигающий холод мороженого и впилась в него так, точно под моими сухими губами выросли острые клыки. Я шла вперед, не желая замечать людей. Шла на зов музыки, пусть гитарной, но такой же чарующе-прекрасной, как и та, что была вырвана Альбертом для меня из недр рояля в австрийском музыкальном магазине.
На площади, перед собором, играл старый музыкант. Его гитара рыдала, молила о пощаде, звенела натянутой до предела страсти струной… Но старик безжалостно мучил ее, заставляя дарить радость фланирующей публике. Я наскребла еще пару монет и бросила в раскрытый чемоданчик у ног музыканта, и будто в благодарность или желая причинить моему горящему телу еще большую боль, старик запел: Besame, besame mucho…
Да, да, да! Молить Альберта о поцелуях я согласна даже на испанском, только бы получить их от него… О, как же мучительны последние часы ожидания. Как бессовестно время, то бегущее вперед, то плетущееся позади, но всегда вразрез с желаниями людей.
Я шла, будто на ощупь, сквозь толпу людей, спокойно копошащихся в привычном мире и даже не подозревающих о существовании иной его стороны, той, что простирается за гранью обывательского понимания… Я смотрела в лица, открывая рот в немом вопросе: а вы человек, человек, человек? Или вы тоже тот, кому не выбрано ни в каком языке имени, ибо нельзя назвать то, что не видел лично своими глазами.
А я видела и теперь не желала видеть реальность в ее серой рамке. Я шла вперед, обходя людей и ресторанные столики. Шла наугад, не имея иной цели, кроме как приблизить встречу с Альбертом. Впереди стена, набранная из тысяч мелких фотографий людей, мест, событий — культурный флешмоб, калейдоскоп чужих жизней, превращенных в россыпь мозаики, сложившейся в итоге в жадный поцелуй. Лиц нет, лишь губы, лишь взаимная страсть. Жизнь ничтожна, бесполезна, если нет губ, к которым хочешь тянуться, от которых невозможно оторваться…
Я словно взяла паузу на год, перестала дышать — и вдохнуть в меня жизнь может лишь поцелуй Альберта. Его поцелуй уже вытащил меня раз с того света… Пусть теперь заберет меня с этого, в котором у меня не осталось никаких привязанностей. Кроме тети Зины. Но она поймет…
Я заглянула в телефон, подняла глаза к небу и, почувствовав тонкую струйку горячего пота, бегущую между лопаток, приняла решение укрыться от нестерпимого дневного жара в музее Пабло Пикассо. Надо же поставить хоть одну галочку в путеводителе, чтобы тетя Зина не сказала, что я приехала в столицу изящных искусств только ради секса… Пусть и самого утонченного. Хотя это и чистая правда. Но не виноватая я, он сам прислал мне приглашение… Он знает, как я его ждала!
Прохлада музейных залов чуть остудила мой внутренний и внешний огонь. Мысли о любовных утехах в моем мозгу на миг вытеснились сожалением о бесцельно прожитой четверти века. За эти годы я не заставила себя познать хотя бы основы академической живописи, в какой-то мере важной для моей профессии. Я ограничилась основой рисунка и компьютерной графикой.
Стоя перед классическими картинами, написанными Пикассо в четырнадцать лет, я жалела и о том, что у меня не просто нет отца, а нет гуру, который поделился бы знаниями не просто для того, чтобы продолжить семейную традицию, но и затем, чтобы открыть во мне безграничные таланты. Я танцевала не в силу таланта, а потому что мама хотела видеть меня танцующей, делающей то, что у нее самой никогда не получалось. Но как прекрасно было бы станцевать рядом, бок о бок, восхищаясь мастерством матери и первыми успехами дочери… Было бы хорошо просто постоять рядом, но я не посмею попросить Альберта о новой встрече. Не посмею…
— Я не попрошу тебя ни о чем, — шептали мои губы беззвучно, пока перед глазами сменялись ничего не значащие сейчас для меня картины, должно быть, действительно великого мастера. До его величия мне не было сейчас никакого дела… Мазки не сливались в музыку для глаз, потому что в моих ушах уже звучал знакомой томной мелодией голос Альберта. Я не понимала слов и не вслушивалась в них. Его дыхание было важнее, обжигающее и охлаждающее в один и тот же единый миг.
Стрелки на часах бежали, и я бежала из зала в зал к выходу из музея. Бежала к Альберту!
 
ГЛАВА 4
У Пабло Пикассо была русская жена. Только я об этом не знала. И потому в поезде, прижавшись горячим затылком к мягкому подголовнику кресла, думала с закрытыми глазами о том, как в сущности мало знаю и умею к своему уже довольно зрелому возрасту. В заботе о мужчине, которому была не нужна ни в качестве партнерши по танцам, ни в качестве жены, в погоне за работой, где мне недостаточно платили, чтобы можно было проглатывать неуважительное к себе отношение начальства, в сером мрачном городе, где золотом блестят лишь купола да шпили, я загнанной лошадью неслась мимо многих интересных вещей, которые составляют чью-то жизнь.
О русской жене испанского художника по имени Ольга я могла бы знать хотя бы в силу своего увлечения движениями под музыку. Пусть занималась я исключительно бальными танцами, но о русских сезонах Дягилева знала, как и о покорении Парижа русскими красавицами. Так почему же балерина, ставшая художнику первой женой и на долгие годы единственной музой, осталась для меня тайной? Никто не сказал мне, что извращения Пикассо с женскими портретами не были новыми изысканиями в мире искусства, а всего лишь результатом развалившегося из-за измены мужа брака — жена, которая еще недавно блистала с полотен мужа естественной красотой, превратилась в жуткую карикатуру, точно художник в остервенении в полной темноте пустой спальни накидывал на холст краску, вздыхая над попранной своей единственной настоящей любви… Как глуп мир и как, выясняется, глупа я…
Местный бульвар, Рамбла, жил уже вечерней жизнью, подсвеченный чужим радостным блеском глаз и фарами снующих туда-сюда такси. Я замерла перед витриной булочной. Даже потянулась за кошельком, чтобы побаловать себя тортиком, но тут же вспомнила, что другой Пабло уже позаботился о моей фигуре, и, если я набью себя сахаром, то его салаты можно будет смело отправлять в мусорку. Но в овощную лавку я все же заглянула и купила огромную ветку такого же огромного зеленого винограда и половинку сочного, даже на вид, арбуза. Мимо супермаркета я прошла с закрытыми глазами, чтобы не поддаться нестерпимому желанию купить бутылочку ледяной кавы. Ммм… Нет, сегодня я буду пьяна не от вина, я буду пьяна его любовью…
В кафе на бульваре уже не осталось пустых столиков. Стучали вилки о ножи, звенели бокалы о бокалы, слышался смех и рев мотоциклов, а я не слышала даже собственных шагов — я не шла, я летела по воздуху на вновь выросших за спиной крыльях. В одной руке пакет, в другой айфон с «гугл-мэпс» — три минуты до дома, до душа, до встречи с тем, о ком я мечтала почти триста шестьдесят пять ночей подряд! Да, да, я мечтала о нем задолго до прошлого сентября… Всю жизнь…
Еще одна улица и поворот налево. Я добралась без приключений… И зачем я об этом только подумала? Два бара остались за двумя другими поворотами, я приметила их еще днем и к вечеру решила на всякий случай обойти стороной. А сейчас прямо передо мной оказалась какая-то мастерская — по количеству мотоциклов возле нее, видимо ремонтная.
Задраенная разрисованным железным занавесом утром мастерская осталась мной незамеченной. Сейчас возле нее стоял шатающийся дядька. В поднятой над головой руке блестела высокая жестяная банка пива. К ногам его, поджав уши, жалась белая дворняга, явно провинившаяся и явившаяся к хозяину с повинной. Мужик монотонно орал на нее и грозился либо вылить на голову несчастной пиво, что сомнительно, либо ударить пустой уже банкой несчастную дрожащую тварь, что больше походило на правду.
Смысла обвинений, произнесенных пьяным голосом по-испански, я не поняла, но угроза, исходящая от хозяина, подействовала даже на меня. Я замерла и сжала в одном кулаке телефон, а в другом — пакет. Если в австрийской деревне я испугалась собаки, то в испанском городе — за собаку. Искусство владения нунчаками, когда их роль выполняет пакет с продуктами, вложено с рождение в каждую российскую женщину. Другого оружия у меня с собой не было, а пройти мимо просто так я не могла. Мужик тоже замер, опустил руку, что-то сказал: то ли мне, но слишком уж тихо, то ли человеку в мастерской, то ли несчастной псине, и потом на долгое мгновение воцарилась полная тишина. Я сделала шаг. Не особо твердый, но все же вперед. Переходить на другую сторону улицы глупо. Мужик мне только что кивнул и плотнее придвинулся к стене дома. Чего бояться? Внутри люди, окна домов открыты, да и вообще, еще даже не сумерки… Ну и что, что бьет собаку? А может она провинилась…
— «Найс дог»! — улыбнулась я, поравнявшись, скашивая глаза на собаку, чтобы не глядеть на хозяина. — «Вери найс дог», — снова похвалила я собаку по-английски, поравнявшись уже с хозяином.
Собачка хорошая, что не скажешь о человеке… От мужика разило за километр. Еще шаг, и пьяный каталонец остался позади. Прибавить шаг. Быстрее, быстрее, быстрее… Какого черта иметь квартиру в самом красивом доме на улицы, когда вокруг такое вот отребье… Если только не быть его частью. То-то мне этот Пабло с первого взгляда не понравился.
Оглянувшись на всякий пожарный, я достала из сумочки ключи и чуть ли не на бегу вставила их во входную дверь. Скорее закрыть ее за собой и прыг-скок на второй этаж. Фу, вывалить виноград в раковину и завалиться в душ. О полуденном купании мое тело помнит как о летнем дождике из прошлой жизни.
Через десять минут намытая, надушенная, причесанная я стояла перед зеркалом в костюме Евы и не спешила одеваться. Нет, я не любовалась собой, я тряслась за свое красное платье — то самое, в котором я слушала музыку в Зальцбурге, то самое, которое Альберт так нежно сорвал с меня в нашу первую ночь… Я не надевала его больше, не стирала — иногда я утыкалась в него лицом, вдыхая, казалось, намертво въевшийся в ткань аромат бессмертного пианиста. Увы, оно хранило и следы моего страха оступиться в танце, подавиться за ужином и умереть от желание до того, как ненужный больше наряд падет к моим ногам. Но я обязана была надеть именно его — как талисман. Платье, бережно хранимое целый год в уголке шкафа, станет залогом счастливого отпуска. Все начинается с платья и все заканчивается его потерей.
Для собственного спокойствия я спрыснула его духами, встряхнула и — положила на кровать, завернув себя во все еще влажное полотенце, даже хорошо. Оно подарило уже потерянную возможность дышать. В квартиру еще не пробралась вечерняя прохлада — да и откуда ей взяться. Температура, дай бог, упала на три деления.
Что имеем? Жару, духоту и ожидание прихода Альберта, такое же удушливое и жаркое. Еще слишком светло, чтобы торопиться — и ему, и мне. Однако я ела салат прямо из пластиковой упаковки, чтобы не заморачиваться мытьем посуды. Запила его апельсиновым соком, которому с трудом нашлось место в моем животе после двух стаканов ледяной воды, которые я первым делом опрокинула в себя после возвращения в дом. От жары и пережитого страха за чужую собаку, я чувствовала себя не очень хорошо и еще долго вслушивалась в уличные шумы, боясь услышать собачий визг. Но пока мой романтический покой нарушался лишь работающим у соседей на всю громкость телевизором — что он транслировал, я не поняла: думала кино, а потом сообразила, что одной из звуковой дорожек являются диалоги самих хозяев телевизора.
В ванной комнате у зеркала была деревянная полочка, на которой позади ракушек стоял флакончик туалетной воды. Я не удержалась и взяла его в руки, осторожно, чтобы не оставить на себе чужого аромата. Нажала на крышечку и использовала его в качестве освежителя воздуха — аромат легкий, морской и несомненно мужской. Наверное, стоит здесь именно с этой целью, создание эффекта близости к морю. На полочке у самой стены стояли две керамические плитки с довольно натуралистическим изображением разноцветных рыб. Выполнено на достойном уровне. Такое можно с чистой совестью помещать в школьный учебник. Я пригляделась: тонким пером на них были выведены латинские названия частей тел прекрасных морских жителей. Отступила на шаг: рыбы отражались в зеркале и будто две влюбленные парочки тянулись друг к другу для поцелуя. Поцелуя…
Я зажмурилась и тряхнула головой. Скорее одеться, скорее накраситься, скорее открыть дверь на стук или услышать в замке поворот ключа. Да, да, Альберт откроет дверь своим ключом. Точно!
В платье и на каблуках мне было уже не присесть, и я принялась мерить шагами крохотную квартиру. На рассматривание всяких занятных штуковин в гостиной ушло минут десять: я покрутила ручку чугунной кофемолки и долго вертела в руках стульчики, сделанные из пробок от кавы. Той самой кавы, на которую я облизывалась на бульваре. Губы вновь пересохли от невыносимого желания испить бокальчик-другой обжигающей шипучки, но я воздержалась даже от сока. Во мне и так лишней жидкости уже больше, чем крови.
Затем я перевела взгляд на противоположную стену и замерла. Вокруг пустой деревянной рамы Были развешаны четвертинки ватманский листов, в середине которых в овале акварелью были выписаны девочки в одинаковых черных платьях. Вернее, одна девочка. Только с разными прическами: хвостики, косички, распущенные светлые волосы. Глаза закрыты. На всех картинах она спала или… Была мертва… В овале ее портреты походили на могильные фото, с одним лишь отличием, что акварельные краски, взятые для фона, были радужными и сочными. А что должно быть в пустой рамке, что?
Ответ я искать не стала. Просто прошла в соседнюю комнату. В ней обнаружился узкий диванчик и широкое кресло, а на стене огромный старый, явно принесенный с барахолки, накрученный на тростниковую палку плакат с анатомическим изображением мужского тела. Вместе с креслом он придавал комнате вид врачебного кабинета. Мешали только рисунки на стенах — довольно качественные. Особенно старая пишущая машинка, выполненная черной тушью. В паспарту и в искусственно состаренной деревянной рамке она выглядела очень даже эффектно.
Стемнело. Пришлось даже зажечь в узком коридоре свет. Два плафона, голубой и красный, романтично смотрелись под белым потолком. Где Альберт? Я прошлась ладонью по книгам, плотно стоящим во встроенном в стену стеллаже. Из знакомых названий нашлись «Айвенго» на английском и «Призрак оперы» на испанском, но книги интересовали меня сейчас меньше всего. Меня интересовало лишь одно: где Альберт? Он должен был появиться еще в сумерках. Смысл терять драгоценные ночные часы? От барселонского солнца его не спасет даже самый плотный капюшон!
Я отвернулась от книг и уткнулась носом в закрытую дверь. Это я проверила машинально, схватившись за ручку. А потом еще и еще раз, уже с каким-то ужесточением, будто Альберт мог запереться в ней от меня. Какой бы безумной ни казалась на первый взгляд эта мысль, она могла оказаться правдой, и я позвала Гера Вампира по имени. В ответ — тишина. Увы…
Тогда я пошла обратно в гостиную, из которой вела дверь в спальню. Пустую. По стенам коридора висели черно-белые фотографии мест и людей… И снова пустая рама. На этот раз золотая, выполненная под старину. Чудно и глупо… Я села на стул и уставилась в занавешенное плотными белыми портьерами окно. За ним то и дело раздавались привычные городские звуки. Собака, к счастью, так и не подала голос.
Через час бесцельного ожидания я начала клевать носом. Виноград закончился и не мог больше играть роль спичек, хотя бы для рта, чтобы не зевать. На последней ветке меня начало мутить от его вкуса, запаха и текстуры. И обиды за минус одну ночь из отпуска. На первое свидание Альберт опоздал на час. На второе ему само собой положено опоздать на день, чтобы не нарушать традиции. Никаких обид. Никаких слез. К тому же, ночь еще не закончилась. У него есть ключ, и он умеет нежно будить спящих девушек…
Я с трудом разогнула локти, чтобы приподнять голову со стола и перенести на подушку. Раздеваться не стала, только туфли скинула и легла поверх одеяла — жара, вентиляторы жутко жужжали, но холодили лишь ноги! Я прикрыла пятки краем одеяла и закрыла глаза. Усталость легла на веки двумя булыжниками, но мозг постоянно возвращался к несостоявшемуся свиданию и не желал отпускать тело на покой.
Окно спальни выходило в узкий двор-колодец, в котором было еще три окна, полностью закрытых, так что шум доносился лишь с улицы, по громкости схожий с назойливым жужжанием мухи. Я потянулась к тумбочке, чтобы нащупать телефон, но пальцы нашли открытку. Не глядя и каким-то чудом изогнув кисть, я сумела пропихнуть ее в щель верхнего ящика. Потом вставила в уши наушники и включила Шопена — Вальс дождя. Шум стихии смыл противное жужжание, но сон не принес… А потом и вовсе исчез под натиском звонка. Я подскочила с подушки и поняла, что чудом наступило утро.
Машинально приняв вызов, я услышала голос Пабло. Он интересовался, дома ли я? Ему надо заскочить в квартиру на пару минут за забытой вещью, но он не смеет сделать это без моего ведома и в мое отсутствие.
— Я сейчас дома, — выдала я противным глухим голосом, точно с похмелья. Голова, такая же чугунная, как у забулдыги, даже не попыталась сообразить, который сейчас час и сколько времени мне надо, чтобы вернуть себе презентабельный вид.
— Так я поднимусь?
Мне потребовалось больше пяти секунд, чтобы запроцессить информацию.
— А ты где сейчас?
— Внизу…
И все. Тишина. Черный экран. Чего я хотела, всю ночь спала под вальсы Шопена.
Я ринулась в гостиную, мимо стола, к окну. Отдернула занавеску и увидела Пабло, как и вчера, оседлавшим железного коня. Он помахал мне телефоном. Я ему — своим, и он воспринял этот знак как приглашение подняться.
Я кинулась к зеркалу в старой тонкой раме над столиком с чугунной кофеваркой и пальцем убрала под глазами черные разводы от туши. Волосы я драла пятерней, уже скача по коридору. Пабло открыл дверь своим ключом, повернул засов и лишь тогда взглянул на меня. А лучше бы оставил свой взгляд при себе: кажется, за ночь он стал еще более наглым и до противного липким.
— Как я удачно успел!
 Да неужели?
— Ты уходишь?
А что, незаметно? Надо кивнуть?
 — Тебе будет жарко в платье.
Интересно, а в чем я должна идти в город? Голой?
Я молчала, но на его лице отражались все мои вопросы: мы понимали друг друга, не прибегая к помощи чужого языка. У нас имелось универсальное средство коммуникации — наши глаза.
— Сегодня можно на экскурсию только на пляж. Могу составить компанию…
Он, кажется, что-то тут забыл и это что-то точно не я, но смотрел барселонец именно на меня. Или на то, что скрывало платье. Смотрел, как и вчера, довольно вожделенно. Под гадким взглядом зачесались все открытые части тела.
— У меня были другие планы на этот день, — отчеканила я голосом абитуриентки, отвечающей зазубренную тему на экзамене по английскому языку. Без сучка. Без задоринки.
Пабло оперся о закрытую дверцу стенного шкафа и улыбнулся. Нагло. Если не сказать хуже.
— Я думаю, погода их малость подкорректировала. Уже дышать нечем, а всего-то десять…
Фу, теперь я хоть время знаю.
 — Поверь мне, ты и получаса не пробудешь в городе. Поехали вот сюда…
Пабло резко шагнул вперед, и я отшатнулась от стены, чтобы он не дай бог не тронул меня за плечо, но он лишь ткнул пальцем в фотографию у моего плеча: череда шезлонгов. В черно-белом варианте не разберешь, рассвет схвачен или закат.
 — Ла плайя де ла Барселонета. А потом, как жара спадет, можно и по центру прошвырнуться… Готический квартал почти что в пешей доступности от пляжа.
С тобой? Спасибо, оставь себя для какой-нибудь татуированной дуры.
— Нет, прости. Я безумно боюсь мотоциклов, — выдала я таким тоном, что точно можно было раз и навсегда уяснить себе, что в компании подобного мачо я не нуждаюсь. Не добавляя, что я еще терпеть не могу навязчивых типов, которые лезут к чужим девушкам, зная, что никаким местом не могут составить конкуренцию имеющемуся кавалеру.
— Поедем тогда на поезде. Там меньше километра от станции до пляжа. Ты, — он вдруг уставился на мои босые ноги, — собиралась пройти сегодня куда больше.
Я наступила одной ногой на дергающиеся пальцы: чего я так нервничаю?
— Я не собиралась купаться…
— Купальник можно купить на месте, перебил он, явно сканируя меня взглядом на наличие под платьем нижнего белья. Оно там есть, не волнуйся!
— Я взяла купальник. Я не собиралась на пляж с незнакомым парнем. Так понятнее?
Я уже не знала, какие слова использовать, чтобы этот тупой Пабло наконец забрал то, что ему нужно, и свалил.
— Я знаю, — Пабло даже кивнул. — Но с учетом того, что Альберто не пришел, я посчитал своим долгом приглядеть за тобой сегодня. Так понятнее?
Я выдержала взгляд, тяжелый и по-прежнему жадный.
— Выходит, ты ничего здесь не забыл?
— Ничего, кроме тебя, — сказал он так же глухо, как я свою первую фразу по телефону.
Да что этот тип себе позволяет!
Я вскинула голову. Как учил меня Альберт: расправить плечи и плевать поверх мужских голов, хотя ему хотелось плюнуть в лицо.
— Когда Альберт придет, ты знаешь? — спросила я с затаенной надеждой узнать хоть что-то.
— Я ничего не знаю, — без запинки ответил Пабло. — Но я буду рядом, пока он не объявится.
И после многозначительной душной паузы добавил:
— Буду уходить вечером и приходить утром.
Успокоил, типа?
— А если я откажусь? — голова стопудовой гирей давила на шею, но я держала ее гордо.
— А смысл тебе отказываться? — Вот ведь наглая зараза! — Если только ты приехала не затем, чтобы найти неприятности на одно место, бродя по городу одна.
— Я приехала к Альберту, — перебила я зло.
— Я это знаю. Но его нет. А неприятности ждут тебя за каждым углом. Тем более в таком платье. Я выразился предельно ясно?
Я кивнула. Он улыбнулся.
— Купальник надень прямо сейчас. К нему шорты и майку, если имеются. Шляпка, очки, крем… Обязательно. И проездной, если ты купила его вчера?
Я кивнула.
— Кошелек, телефон и прочие ценные вещи оставь здесь. Про воришек я сказал еще вчера. Дверь захлопни. Я жду внизу.
Так и хотелось спросить: еще какие-нибудь распоряжения будут? Но я молча проводила его спину долгим взглядом и пошла переодеваться. И заодно смыть с лица всю косметику. Может, когда я превращусь в серую мышку, этот Пабло станет меньше разевать рот на чужой каравай?
 
ГЛАВА 5
Я погорячилась по поводу татуировок. У Пабло они были лишь на предплечьях, а вот у подавляющего большинства посетителей пляжа они покрывали все тело. Местная мода, что ли, такая? Почему именно местная, да потому что барселонских парней выгодно отличал от других представителей сильного пола загар, подтянутость и улыбка. Не фальшивая, как в голливудских фильмах, а довольная и малость даже самодовольная.
Собственно я уже тоже была довольна собой, что не заартачилась и поехала на пляж. И не столько из-за невыносимой жары, сколько из-за приятной компании. Как быстро меняются люди и мнение о них, стоит им раскрыть рот… На тему отличную от обсуждения качеств и поведения чужой женщины! Говорил Пабло обо всем: еде, погоде, видах за окном. Заодно высказывал предложения, как лучше скоротать жаркий день. Говорил мило, неспешно, внимательно следя, не потеряла ли я нить разговора. И скоро я поддакивала почти через каждое слово, чтобы мой собеседник не нервничал, что я не понимаю его английский. Галантности Альберта в нем, конечно, не появилось, зато от начальной напористости, взбесившей меня утром, к полудню не осталось и следа. Наверное, мы оба перенервничали, вот и чувствовали себя друг с другом не в своей тарелке — я молчала, а он грубил. Нынешняя тарелка в виде нагретого солнцем полотенца меня более чем устраивала.
— Хочешь выпить?
Я повернула голову на первых звуках голоса барселонца и успела поймать взглядом промелькнувший между зубов язык. Я так же старательно, чуть не прикусив свой, ответила, что мне ничего не надо. Пить по такой жаре — последнее дело, но Пабло так не думал. Он вскочил и в два прыжка догнал мужика с алкогольным подносом. Все продумано — купюру из кармана шортов он вытащил заранее, еще до вопроса, пока я лежала с закрытыми глазами, вытянув гудящие от плавания ноги.
Засилье на пляже местных — я судила не только по стройным мужчинам, но и по количеству детей и испанской речи вокруг — объяснялось качеством воды: у берега камни и ил, там, где, по пояс — целая полоса всякого мусора, среди которого опилки казались самыми безобидными. Не для избалованных ривьерами туристов место!
Относительно чистое море начиналось ближе к кораблям, потому и было относительным… Портовый город, чего же я хочу? Ничего… Я просто не планировала здесь купаться! И уж тем более совершать такой заплыв — это похлеще австрийского озера будет, пусть море и намного теплее, но все же Пабло последний, на ком бы я хотела повиснуть бездыханной.
— Раз ты сказала, что ничего не хочешь, я взял сангрию.
Я приняла из рук барселонца уже тепловатый пластиковый стаканчик с соломинкой. На подносе у мужика плескалось еще нечто кислотно-зеленого цвета, по странной случайности называемое им мохито.
— А ту салюд!
Пабло решил поднять тост за наше, вернее, мое здоровье, но сейчас меня больше интересовало общее — надо как-то добраться до дома, а меня повело с первого глотка. Пабло держал свой стакан на полотенце и медленно, но верно осушил его до блестящих красноватых льдинок, и мне пришлось гнать прочь непрошенные ассоциации. Нет, конечно же, Пабло без всякого намека взял сангрию — просто считал, наверное, что туристку нужно баловать аутентичными напитками, а не аля мексиканской зеленкой. Но я все равно не пила, просто жевала соломинку. Причем сидя, никак не решаясь снова прилечь рядом с ним на полотенце.
После первого купания Пабло уже сумел сконфузить меня долгим взглядом, который мгновенно приклеил тело к полотенцу. В фильмах такие гляделки предшествуют поцелую, а у нас все закончилось тем, что барселонец резко отвернулся, будто говоря мне — фигушки. Сам не дождешься, кобель!
— Не нравится? — Пабло кивнул в сторону моего почти полного стакана. — Прости. На самом деле каталонцы не пьют эту туристическую муть.
— Да нет, она не плоха, — поспешила я заверить мачо в том, что тот не зря потратил на меня деньги. Пока он мне должен всего евро за проезд, ну, будет еще один на обратную дорогу, но выпивка на пляже стоит явно дороже.
Пабло тут же замахал свободной рукой.
— Я вообще о сангрии. Мы ее не пьем. Мы пьем вермут. Выливай в песок, не мучайся.
У меня лицо приняло, наверное, выражение героя Никулина, которому предложили поллитра вдребезги…
— Я выпью, просто… Просто я уже немного…
Я пыталась подобрать что-нибудь поизысканнее элементарного «дранк» и в итоге просто замолчала, втянув в себя через соломинку чуть ли не половину стаканчика зараз. А взгляд Пабло между тем соскочил с моих губ на грудь и двинулся ниже, пока не приклеился к моему пупку, который в свою очередь под его тяжестью прилип к позвоночнику. Хотелось уже выругаться в голос и попросить прекратить такое наглое разглядывание моих прелестей!
Хотя чего я завожусь? Я на пляже и я в форме. Ни одного лишнего грамма жира и ни одного волоска, кроме ресниц и моей светлой шевелюры, сейчас стянутой под шляпкой в узел. Меня могли рассматривать и другие, я же позволяла себе провожать взглядом красивых парней. Они тут точно дефиле плавок устроили! Вот настоящие достопримечательности Барсы, на них все русские бабы слюни пускают — на своих-то с пивным животиком смотреть тошно… Во всяком случае, мне всегда эстетически страшно оборачиваться на мужскую русскую речь в таких местах. Ну почему у наших мужиков нет культуры тела? А как же, не требуй от своего партнера то, чего не в силах сделать сам: похудеть, подтянуть живот и сиськи и не курить, и не плеваться?
И я снова вынужденно уставилась в лицо Пабло. Красив шельмец — и выше губ, и ниже. Еще бы татуировки вывести, цены б ему не было! О чем это я? Да о том, что не могу понять, зачем Альберту понадобилось тащить меня в Барселону, где пахнет морем, но никак не дождем! Я запрокинула голову — так, на всякий случай — на небе ни облачка. А потом снова взглянула на Пабло — тот все время не спускал с меня глаз. Зачем Альберт подослал его ко мне? Знает же, что это за жук! Аж слюни в песок капают…
И первое впечатление о Пабло вновь показалось мне верным. Встречают по одежде, а я встретила его по ее отсутствию — он как на ладони. Наверное, привык таким телом брать всех приглянувшихся ему девчонок. Особенно заезжих. Но уводить бабу у вампира чревато, не понимает, что ли? Или думает, что я не накапаю на него шефу? Будет и дальше так нагло пялиться, я все расскажу старшему в стае! Хотя, какое там… Я забуду, как этого мачо зовут, как только упаду в объятья Альберта. А сейчас легко можно смыть этот липкий взгляд средиземноморскими волнами.
Не тут-то было! Не успела я встать и устремить взгляд в сторону железной рыбины — скульптуры на пляже, как Пабло схватил меня за руку.
— Погоди, погоди… Мы же караулим вещи соседа. Сейчас парень вернется и пойдем плавать.
Выходит, он смотрит не только на меня и думает не только обо мне. А у меня напрочь из головы вылетела просьба соседа. Правда, я ее и не поняла толком, она была произнесена на испанском. Пабло же не захотел никого нанимать в охранники, оставил все, даже телефон, в багажнике мотоцикла. Я не взяла совсем ничего и теперь чувствовала себя неловко: цены здесь не детские, а я понятия не имела, чем парень занимается и каков его бюджет. Да и становиться статьей его расходов мне не хотелось, даже будь он миллионером. Но это не так, состоятельные люди не сдают свои квартиры даже знакомым вампирам и уж точно не просят заплатить городу самостоятельно туристический сбор. Да ладно, что я считаю чужие деньги! Он как бы в услужении у Альберта, и тот возместит все связанные со мной расходы, можно не сомневаться. Только где его черти или ангелы носят?! А то я стану знаменитой барселонской пловчихой с таким кабальеро!
Пабло, видимо, был заядлым купальщиком. Пока я, кое-как нащупав большим пальцем песок, приводила в порядок дыхание, он все плавал и плавал. Отращивает себе жабры, что ли? Ихтиандр местного разлива!
— Пабло, я выхожу! — крикнула я, бросив взгляд на песок.
Он точно команды ждал, и мы поплыли, но вдруг он схватил меня рукой за шею и отшвырнул в сторону. От неожиданности я чуть не ушла под воду, но он снова схватил меня, на этот раз под грудью.
— Прости, — Смуглое лицо было совсем рядом. Я даже видела капельки воды на губах барселонца. — Ты просто плыла прямо на дохлую крысу.
— Кого?!
Он повторил ответ. Нет, я не хлебнула соленой воды, но она готова была политься из меня фонтаном. Живот скрутило и совсем не оттого, что я скрестила за спиной Пабло обе ноги, а от английского слова «рэт».
— Плыви чуть в сторону!
Какое плыть! Я не была уверена, что сумею отцепиться от Пабло даже на суше. Нас и так уже снесло к скульптуре, и под ногами у барселонца снова не было песка. Он барахтался, удерживая нас обоих на плаву.
— Ратон, просто мышка и по-испански не так страшно звучит, верно?
Он шутил. Или, скорее, пытался скинуть меня в море. А я продолжала держаться за него и руками, и ногами, наплевав на все приличия и грязные мысли, которые могут возникнуть в голове пловца. У меня они были кристально-чистыми: я не поплыву рядом с дохлой крысой! Боже, а если бы я столкнулась с ней нос к носу…
Пока я была нос к носу с Пабло и даже не попыталась бы в таком состоянии увернуться от поцелуя, но он упустил свой шанс, перевернулся на живот и наконец освободился от меня, но плыл все же плечом к плечу. А я все проверяла ногой песок и, нащупав дно, припустила через грязь, в которой в этой стороне плавали даже презервативы, к берегу.
— Ну ты и трусиха!
Вот теперь я покраснела, хотя плевать. Все бабы такие… Почему я должна была оказаться исключением?
— Ратон? — переспросила я, поражаясь сама себе, что сумела в панике запомнить испанское слово.
Мы шли вдоль кромки воды. Идти далеко. Не пропустить бы наше полотенце. Опознавательные знаки — два пустых стаканчика.
— Ратон!
Я оказалась в воздухе, но смотрела вниз — и там, на песке лежала огромная крыса с черными глазами, острыми усами и длиннющим хвостом. Я, наверное, закричала бы, не ткнись зубами в мокрое плечо Пабло. Как он успел подхватить меня на руки? Наступи я на крысиный труп, тоже бы пала рядом бездыханной.
— Трусиха! — смеялся он мне в ухо, а я дрожала даже под его горячим дыханием.
Он шел вперед, не думая останавливаться и спускать меня с рук. А я и не хотела на этот песок — какая дрянь там еще водится?
— Грасиас, — поблагодарила я своего спасителя на его родном языке, когда почувствовала под ногами полотенце. — Мне очень стыдно.
— За что? За то что укусила меня?
Он улыбался, а я от неожиданности лишилась дара речи и умения складывать иностранные слова в удобоваримые предложения. Когда? Когда чуть зубы себе не вышибла о его ключицу? Или шутит? Намекает на вампиров? Да, пошел он! Хотя стоит спросить, как он познакомился с Альбертом. Только вопрос, что он в тебе нашел, лучше пока держать при себе и адресовать самому Герру Вампиру. А что сказать сейчас Пабло? Я просто подняла руку к плечу и смахнула песок с невидимого места укуса.
— Прощена, — улыбнулся испанец еще шире.
Я же осталась со стиснутыми зубами. На не очень невинные шутки случайных знакомых лучше вообще не отвечать. В целях собственной безопасности. И с этой самой целью лучше скорее отряхнуть полотенце от песка, взять мешок с одеждой и пойти в туалет после легкого пляжного душа. Из головы песок не стряхнешь, но из других мест его лучше убрать, а то мой романтический отпуск сорвется. Стараниями некоего мачо!
Меня все еще трясло от истории с крысой, когда я вышла под палящее солнце почти чистой и почти сухой. Волосы я распустила и потому держала шляпку в руках.
— Эрэс бонита, — улыбнулся Пабло, а я осталась серьезной: все-таки это свинство делать даме комплименты на незнакомом ей языке, даже если можно смутно догадаться, что восхитились ее красой. Или отсутствием таковой. В зеркале я себе не понравилась. Хотя любой мой недостаток сейчас в кассу. Прихорашиваться буду для Альберта, а сейчас дожить бы в целости и сохранности до встречи с ним.
Я отвернулась первой. Подняла глаза к небу. Оно потемнело. Как и лицо Пабло за секунду до того.
— Постоим тут под навесом? — голос не выдавал грусти. — Переждем или побежим под дождем?
— Дождь? — я переспрашивала лишь потому, что не могла поверить, что жара и ослепительно-бирюзовое небо вмиг может посереть. Стать таким же серым, как ткань, из которой был сшит костюм Альберта, когда мы вместе слушали музыку Шопена.
Дождь — его визитная карточка. Дождь — это обещание встречи. Он не сумел нагнать вчера туч, он сделал это сегодня… Он сделал! Он придет!
Я победно взглянула на Пабло. Барселонец выглядел каким-то растерянным. Понимает, что означает дождь? Скорее всего, да — он ведь знаком с Альбертом. Знаком… Но понимает ли он, что этот дождь значит для меня? Нет, даже я не до конца понимаю, что будет, когда я наконец сомкну пальцы на шее Альберта и сдую с его лица непослушные кудри. Что будет…
 
ГЛАВА 6
Я никогда так не радовалась дождю, как сегодня — он стекал ручьями с одежды и волос, холодил тело, но не смывал с губ довольной улыбки. Лицо Пабло чуть просветлело, как и небо, хотя еще пять минут назад он не знал, на каком языке еще извиниться за то, что утащил меня с пляжа.
— Я был на все сто уверен, что дождь закончился!
Ты не ошибся, мачо. Он просто начался снова, чтобы охладить твой пыл и смыть следы твоих рук с моего тела! Говорил мой взгляд. Возможно, по-русски, потому Пабло так и не понял, что произошло.
Барселонец держал меня подле себя с такой силой, что на коже запястья остались красные следы, точно от наручников. Ужас! Странно он помогает Альберту, очень странно. И уж я точно не давала ему повода за собой ухаживать, если заключение в кандальные браслеты все же зовется в этих краях лаской. Крыса не в счет, это был форс-мажор — я бы на любого запрыгнула с еще большей страстью, чем в воде на него!
— Хочешь кебаб?
Есть мне действительно хотелось, но влезать в карман барселонца — увольте. Однако он уже толкнул дверь забегаловки. Спрашивает моего согласия он просто так, чтобы не молчать, наверное.
Район жилой, никакой пресловутой барселонской красы тут днем с огнем не сыщешь. Общепит подстать месту. Пластиковая стойка, высокие столы, табуреты, холодильник с прохладительными напитками и телевизор с вечным футболом. Такого даже в самой жуткой питерской дыре не встретишь.
Но какой у меня выбор? Кто платит, тот и еду заказывает. Я сама — увольте. От картинок и запахов мой организм вырабатывал вовсе не слюни. Однако когда мы вышли на улицу и через квартал уселись на скамейку, я сумела оценить местную арабские кухню: не зря, видимо, испанцы под мусульманами восемь веков жили! Хотя картошка, жареная в масле со специями, и в Африке картошка! Что уж говорить про шаверму в руках голодной питерской девушки… В общем, целые десять минут я не скучала ни по австрийской обходительности, ни по румынской бесшабашности, но вот сытый желудок тоска по Альберту скрутила куда сильнее голода.
Мы двинулись дальше, мимо жилых многоэтажек, мимо людей со своей собственной жизнью, мимо машин и автобусов, и мимо дождя. Тучи ушли далеко, и ни один человек, кроме меня, не мог предположить, что к ночи они вернутся и даже, возможно, принесут на своих черных крыльях грозу.
А нас уже чуть подсохшие крылья вынесли к лестнице, уносящейся в небеса. Я устала переставлять по ступенькам ноги, пока мы наконец поднялись на холм, с которого открывался вид на парк Гуэль. В пряничные домики надо было покупать билеты, и я несказанно обрадовалась, что они все закончились на сегодня — зачем Пабло вообще подошёл к кассе? Не таскает же он в кармане пятидесятиевровые купюры?
Обойдя очередь, мы сначала начали спускаться по дорожке вдоль разноцветных вложенных мозаикой бордюров, мимо разношерстной туристической толпы, потом пошли снова вверх под сень переплетенных деревьев и на звуки музыки.
— Вот ради этого я и привел тебя сюда, — вздохнул подле моего уха Пабло, а я даже не дернулась.
Еще не придя в себя от открывшегося с горы вида на город и подсчета шагов, которые мы только что сделали от моря до парка, я погрузилась в новый транс: на тенистой площадке двое старичков играли на глюкофонах. С этим медным тазом я познакомилась на улицах Таллина, но исполнение того парня не шло ни в какое сравнение со звуками, извлекаемыми руками этих бородатых мастеров. Музыка взрывала мозг, заставляла нервы дрожать и сердце биться в неимоверном ритме. Во всем мире этот музыкальный инструмент называют космической тарелкой или барабаном счастья, но сейчас мое состояние было созвучно русскому варианту. Звенящие звуки действительно привели меня в состояние эйфории, и я, точно под действием наркотика, покорно позволила Пабло вывести меня на середину смотровой площадки, не помня уже, что секунду назад говорила в качестве отказа на его вопрос: «Можно пригласить тебя на танец?»
— Я не танцую фламенко…
— С где ты слышишь фламенко? Это даже не танго…
Я не знаю, что это была за музыка, что за танец, что за дурь в моей голове… Но я безропотно позволяла вертеть себя во все стороны, поднимать, опускать, прижимать к бедрам, откидывать назад и заглядывать чуть ли не в декольте, которое, кажется, открывало не только ему всю мою грудь… Я не смотрела ни на его шаги, ни на мои, не считала их, не предугадывала рутину танца — я вообще с трудом представляла, как наше скольжение по асфальту выглядит со стороны, какой чувствительностью обладает и попадает ли в такт музыки хоть один раз из пяти. В конце мне начало казаться, что мы танцуем самый медленный из самых запущенных медляков и такой же грязный. Вернее — танцевал Пабло, а я лишь перекатывалась в пространстве с одной его руки на другую, не выказывая в танце никакой инициативы. Если он сейчас еще и протащит меня между своих ног, это станет апогеем моего падения. Но в конце я повисла на руке — безвольным пляжным полотенцем.
Пабло так и не отпустил меня взглядом — и именно он, точно магнит, привел меня в вертикальное положение. Что это было? Точно не танец… Но танцевать он бесспорно умеет, только на свой лад, под внутреннюю музыку, слишком медленную… Зачем все это было? Предлог полапать меня или удивить?
Получилось и то, и другое. Первое меня взбесило, а второе взбесило еще больше. Собрав весь гнев в кулак, я отступила от кавалера на один шаг и сухо поблагодарила за танец. Но не за доставленное мне удовольствие. Его получил именно партнер. Вернее, взял без спроса. Мне же хотелось отряхнуться от танца, как отряхивается после купания собака — и я встряхнула плечами, придавая осанке королевский вид. Пусть Пабло уже вспомнит свое назначение при мне пажом, а не тем, кем он там себя возомнил, воспользовавшись моей растерянностью и воспитанностью.
— А ты, Викки, действительно классно танцуешь…
Это что еще за «Викки» такая — куда делась «Виктория»? Впрочем, он, кажется, обращался ко мне по имени только при первой встречи да по телефону. А теперь ему что, стало мало английского «ты», и он решил исковеркать мое имя?
— Альберто оказался прав…
Упоминание Альберта заставило меня прикусить язык и проглотить гневную тираду, готовую сорваться с него.
— В чем?
Спросила я зря, только перебила. Пабло не говорил такими короткими фразами. Предпочитал монологи.
 — Что ты хорошо танцуешь.
— Вы обсуждали меня? — спросила я растерянно. Скорее импульсивно, чем подстегиваемая желанием узнать о себе много интересного.
— Нет. Не обсуждали, — голос Пабло сделался предельно серьезным. — Он просто рассказал чуть-чуть о тебе, и все.
— Что именно? — теперь я чувствовала в себе силу гестаповца на допросе пленного.
— Ничего личного, — ответил Пабло с гадкой усмешкой, которая не появлялась на его лице с выхода из квартиры. Ух, хамелеон! — Так, общие детали, чтобы я был в курсе…
— В курсе чего? — Я даже схватила его за руку, когда он отвернулся, чтобы отойти от музыкантов, которые выжидающе смотрели на нас: типа, будем еще танцевать или как? Но у нас по плану намечалась ссора.
— Как себя с тобой вести, как тебя развлекать… — тоже уже завелся испанец, и акцент в его английском сделался вдруг до безумия жутким. Он издевался надо мной, коверкая прекрасную речь!
— Не надо меня развлекать! — Я знала свой акцент и проклинала неумение говорить чисто. Но понять меня можно было без проблем. При желании, конечно. — Проводи меня до дома и можешь быть свободен.
Я вложила в голос достаточно силы, чтобы фраза прозвучала приказом, но Пабло все мои слова были по барабану.
— Для начала мы поужинаем, — это прозвучало вызовом.
Только на что? На дуэль? Или на свидание? Ни того, ни другого мне не было нужно. Быстрее домой, повернуть засов и выдохнуть. Входную дверь теперь откроет только Альберт. Хватит!
— Я не голодна. После шаурмы не уверена, что захочу даже завтракать.
— А как же вермут? А то я чувствую себя полным идиотом с пляжной сангрией.
Я чувствовала себя полной идиоткой с пляжной крысой. От взгляда на тело Пабло у меня ничего не включалось по женской части, а у него, похоже, ничего не выключилось со вчерашнего утра!
— Я не хочу пить…
В его обществе лучше оставаться абсолютно трезвой. Сангрию вышибло из меня крысой. Другого адреналина я надеялась не искать.
— Какое пить? — Пабло оставался до безобразия гадким. — Только попробовать…
Попробовать… Я попробовала его урезонить, но мне не хватило силы духа и словарного запаса. Однако ж мы вернулись к лестнице и пошли в сторону метро. Я старалась держаться от него подальше, и он не стремился взять меня за руку — что удивительно. Наверное, ждал, когда я малость подобрею после выпитого. И поэтому пить с ним я не буду ни при каких условиях…
— Эй…
Я не поняла продолжения. Все было на испанском. Несколько голосов: женский и мужской. Обернуться я не успела: Пабло схватил меня за руку и протащил пару метров, потом обернулся, и я с ним, но ничего не увидела.
— Что?.. — и дальше я не сумела ничего спросить, рука Пабло легла мне на талию и притянула к его жаркому телу. Если поцелует, я врежу ему по яйцам, точно.
— Кто-то решил, что я слишком сильно тобой увлекся.
Я смотрела ему в глаза. Смеющиеся и слышала какое-то шуршание… Потребовалась пара секунд, чтобы понять, что Пабло переложил деньги из заднего кармана шорт в передний, и последнее движение закончилось совсем уж неприличным прикосновением к кнопке на моей ширинке. Конечно, это вышло у него случайно — мы стояли друг к другу слишком близко, но я вздрогнула, отступила на шаг, и он как-то слишком неловко убрал провинившуюся руку себе за спину.
— Ребята предупредили о карманнике. Я его, признаюсь, не заметил. В другой раз буду аккуратнее убирать деньги. Спешка до добра не доводит. Ни в чем.
Я заставила себя смотреть ему в лицо. Это мелочь, которая ничего не значит. Так вышло и все. Забыть и идти дальше. И мы пошли к метро, и наши руки соприкоснулись лишь тогда, когда я протянула ему бумажный билет, чтобы пройти через турникет. В поезде мы сидели чинно. Я — у окна и делала вид, что любуюсь пестрыми домишками, мелькающими за стеклом. Пабло молчал, но не потому, что ему нечего было сказать, а потому что давал мне время соскучиться по его голосу. А я не скучала — я считала минуты до нашей станции, приплюсовывая к ним ходьбу бодрым шагом до квартиры, и «Адьёс, мучачо», «Финита ля комедия…» Я не твоя Коломбина, сколько бы ты ни желал этого!
Рамбла снова была многолюдна, шумна и радостна. Но я не радовалась со всеми, потому что Пабло рванул меня к первому же пустому столику с яростью разъяренного быка, и я подчинилась, точно поднятая на рога.
— Я не буду пить! — лишь сумела запротестовать я, почувствовал голыми ляжками холод железного кресла.
— Не пей, — ответил Пабло спокойно, устраиваясь напротив. — Просто посидим. Мы успели первыми…
Сумасшедший какой-то! То бежим от карманника, то играем в перегонки непонятно с кем за свободный столик. Хорош паж, ничего не скажешь! Конечно, в Альберте не меньше дури. Только его дурь романтична, а эта… слишком уж приземленная. Но приземлиться на стул оказалось делом очень приятным — сиденье и холодило, и давало отдых ногам, которым двадцать минут в метро не помогли прийти в норму после намотанных за день километров вплавь и по суше.
— Нет, Бакарди нам не надо. Тогда каву. Небольшую бутылку…
Я не успела открыть рот для очередного протеста. Официант сразу убежал через дорогу обратно в ресторан.
— С вермутом тоже не везет. Мартини можно купить и в магазине. Собственно можно и местный вермут купить в бутылках, но в ресторанах иногда бывает что-то необычное. Увы, не здесь… На Рамбле в Барселоне точно искать бесполезно. Туристы предпочитают знакомый им Мартини.
Пабло смотрел мне в глаза и видел полное отсутствие интереса к тому, что он говорил, и все равно продолжал сотрясать душный вечерний воздух.
— Скажи лучше, как ты познакомился с Альбертом? — перебила я единственным вопросом, на который меня интересовал ответ. Не то, чтобы эта информация имела существенное значение для моего пребывание в квартире Пабло, но уж точно лучше слушать вампирскую историю, чем обсуждать выпивку.
— Никак. Я с ним не знакомился.
Мои солнцезащитные очки лежали на столике рядом с салфеткой. Его — тоже, и все равно ни он, ни я не были в состоянии прочитать в глазах друг друга что-то дельное. Перед нами возникло блюдо с фруктами и сырами. Мне до него не было никакого дела. Я хотела получить нормальный ответ от этого ненормального барселонца.
— Почему ты так на меня смотришь? — спросил он.
— Потому что ты не отвечаешь на мой вопрос.
Он усмехнулся. Так гадко… Брр…
— Я ответил. Я с ним не знакомился. Я знал его с пеленок. Вернее, он знал меня… Я вообще мало, что помню из детства, странная память… И его почти не помню, но он был рядом, всегда… Ну не всегда…
Теперь, кажется, мы начнем говорить правду или хотя бы связно! Или снова станем юлить, скрывая правду? Зачем? Спросил бы он меня, я бы прямо ответила — мы познакомились на концерте классической музыки. Так он не спрашивает. Видимо, он все про меня знает… Ужин, выпивка… Нет, милый, тебя я в свою постель уж точно не приглашу. Сегодня она занята. И завтра тоже, и послезавтра, и так до последнего моего дня под палящим каталонским солнцем. Впрочем, сейчас душно из-за надвигающейся грозы. Дождик не особо помог с прохладой. Но ночью мое сердце будет громыхать вместе с раскатами грома.
— Альберто бывал у нас наездами. Иногда оставался на неделю, иногда исчезал бесследно на несколько месяцев. Я никогда не знал и до сих пор не знаю, зачем он приезжает в Барселону. Моего деда и бабки давно нет в живых, родителей тоже, а я… Не думаю, что хоть каплю ему интересен…
Вот, наконец-то я услышала правду. О нем, пусть горькую, но такую правдивую. Ты не интересен не только Альберту, но и мне и именно потому, что не интересен Альберту. Такие личности, как ты, просто не могут быть интересны людям искусства.
— А что ты делаешь по жизни? — спросила я в лоб.
Пабло потупился, схватил виноградину и расплющил в пальцах.
— Правду?
— Ничего, кроме правды.
— Телефоны продаю в представительстве Водафона. Достаточно хорошо продаю… А ту салюд, — повторил он тост с пляжа.
А ту, а ту… Каву хотелось еще вчера. Но вот она в бокале, на губах и в организме. А всего-то для исполнения желания надо было подождать какие-то сутки. Я целый день ждала Альберта. От ожидания остался какой-нибудь час, пусть даже два.
— Я обязан Альберту жизнью, — сказал Пабло так неожиданно, что я чуть не захлебнулась последним глотком.
— Я тоже, — отозвалась я почти сразу.
— Ты не так, — он снова улыбался.
Он узнал обо мне, кажется, даже то, что я хотела бы держать в секрете от постороннего. Я тете Зине почти ничего не рассказала, а Альберт, выходит, трепло? Или вампирам тоже не чужды мужские разговоры? Все возможно… Он слишком импульсивен: выболтает сначала, и лишь потом задумается над сказанным.
— Слышала что-то о бомбежках тридцать восьмого года? — Я отрицательно мотнула головой. — И не важно. Бомбили Барселону несколько дней. В одну из бомбежек дом, где жил мой дед, был полностью разрушен. Он был совсем крохой, ничего не помнит, а Альберто просто сказал, что вытащил его и еще одну девочку, соседку, из-под развалин и сумел передать врачам. Родители обоих малышей погибли. Он забрал потом из больницы моего деда и мою, — Пабло мило улыбнулся, отводя глаза в сторону, — и мою бабушку… И передал их в довольно дорогой приют, за который платил. Навещал их иногда, и оба почему-то стали звать его папой… В общем-то больше о своем, можно сказать, прадедушке мне сказать нечего, — и Пабло пододвинул ко мне тарелку с сырами. — Не игнорируй. Хочешь еще кавы?
Я отрицательно мотнула головой. С меня хватит и пузырьков, и историй, и даже сыра.
— Я хотела бы уйти. Мне нужно личное время. Ты не против?
Пабло засуетился и сразу же встал.
— Конечно, конечно… Я просто думал, что тебе наоборот скучно одной…
— Спасибо за пляж, — ответила я, чтобы пресечь никому не нужный обмен любезностями.
Мы пошли знакомой мне уже дорогой. Я держала руки в карманах шортов, чтобы Пабло не вздумалось поймать мои пальцы. Южане не держат дистанции, но я-то северянка и уж точно не допускаю до тела посторонних мужчин. Один, второй, третьего не будет…
Мастерская закрыта, собаки нет, пьяного мужика тоже. А вот и мотоцикл.
— До завтра, — бросил Пабло, оседлав своего железного коня.
Я многозначительно промолчала и просто сказала:
— Буэнас ночес…
Что в переводе с испанского на общедоступный должно было прозвучать так: вали отсюда и не возвращайся. Мне так хотелось верить, что хоть в своем родном языке он разбирает оттенки и подтексты. Доброй ночи… Мне. У меня она будет бессонной, но точно доброй… Стараниями прадедушки Пабло.
 
ГЛАВА 7
Я снова облачилась в красное платье. Я снова прихорошилась. Я снова бродила по квартире, не находя себе места, строго-настрого запретив себе подходить к окну. Я и так слышала, что дождя нет, как нет даже отдаленных раскатов грома. Час, два, три… Пусть в данный момент я совершенно не чувствовала себя счастливой, но за часами не следила, чтобы не вогнать себя в ещё большую депрессию.
От платья чесалось тело, от тоски — душа, но я не освобождала ни то, ни другое: не раздевалась и не плакала. Только пару раз вытаскивала из прикроватной тумбочки открытку Альберта и перечитывала её при свете лампы, хотя давно уже могла повторить написанное слово в слово с закрытыми глазами: «Моя дорогая Виктория, если не боишься дождей, заглядывай на часок в солнечную Барселону», но вот понять я уже ничего не могла. Для меня эта фраза стала вдруг ужасным оксюмороном. Как и вся моя жизнь за последний год.
— Альберт, где ты?
Я спрашивала шепотом пустоту и не ждала никакого ответа. За стеной молчал даже телевизор. Собака не выла. Выла я, скулила за стиснутыми зубами, вдруг почувствовав нестерпимую боль в ногах. Туфли полетели в сторону, я рухнула спиной на кровать и закрыла ладонями лицо. «Моя дорогая Виктория…» — высветилось яркими кровавыми буквами в окутавшей меня темноте. Я вскочила, прошла в коридор за книгой. Схватила первую попавшуюся, даже не взглянув на обложку, открыла на месте закладки и ахнула. В голос, громко, сдавленным криком…
Между страниц лежал черновик записки. Мелким, но таким же красивым почерком, как и на самой открытке, на все лады была написана фраза, притащившая меня из серого Питера в яркую Барселону: «Моя дорогая Виктория…»
Альберт был здесь еще месяц назад… И, видимо, колебался, приглашать меня или нет. Искал нужные слова и долго не находил. Сомневался… Да, именно так: строчки то уходили вниз, то взметались вверх, то писались малипусенький буковками, то просто-напросто пропадали за пределами листа в бесконечном времени ожидания.
Почему Альберту не позвонить? Не сказать — я передумал или (если такое ещё возможно!) подожди меня здесь неделю, другую, месяц… Я готова ждать даже целый год… Только не в тишине. В которой только и слышен, что стук собственного сердца.
Я захлопнула книгу и вернула на место. Взяла телефон и готова была позвонить Пабло — пусть отыщет своего прадеда, пусть спросит его, когда? Или пусть передаст его приказ — дорогая Виктория, возвращайся домой, и я подчинюсь этому приказу, вернусь… Поплачу, но это куда легче, чем ждать погоды у моря, в котором плавают дохлые крысы и чужие следы любви.
Я скинула платье и, свернув не глядя, бросила в чемодан, достав оттуда для ночи спортивные трикотажные шорты и майку. На случай, если Пабло придёт ни свет, ни заря, чтобы я не скучала. А он придёт… Значит, надо проглотить обиду, почистить зубы и лечь спать.
Я провела рукой по плитке подле зеркала — в этом море плавают и красивые рыбки, живые, не дохлые… Я обвела ногтем слова и чуть не выронила зубную щетку. Со ртом полным пены я наклонилась к надписям — тот же красивый почерк, что и на моей открытке. Вне всякого сомнения, этих рыб нарисовал Альберт. А чего удивляться — рисунок входил в программу классического образования!
Приведя себя в порядок, я снова обошла квартиру — теперь уже, точно картинную галерею, и замерла перед девочками с закрытыми глазами. Теперь глаза не были закрытыми — они были открытыми, в них просто не хватало зрачков.
— Кто эта девушка? — продолжала я задавать вопросы в пустоту и в голос. — Кто?
И чем дольше я всматривалась в лица на разных портретах, тем больше мне казалось, что я знаю модель. Кто-то из знаменитых? Какая-нибудь принцесса, герцогиня, графиня… Кто?
— Нет!
Я привалилась спиной к спинке стула, и тот глухо ударился о стол. На всех этих картинах была изображена я. И почему я не видела этого сходства вчера, можно только гадать. Это я… С пустыми глазами, без души, мертвая… Такой меня увидел Альберт и запечатлел на бумаге сразу же по возвращении из Австрии в Испанию. Только зачем?
Да затем, что я не выходила у него из головы… Неужели он пригласил меня в Барселону, чтобы дорисовать глаза? Если те, конечно, изменились…
Я ринулась к зеркалу в старой раме над столиком с антикварным старьем. Глаза оставались на месте. Зрачки большие. Взгляд бешеный… Он не подходит к этим невинным акварельным девочкам, которых зачем-то написал Альберт. Он не подходит даже к обнаженным девицам на черно-белых фотографиях. Но он прекрасно дополняет мой нынешний вид. Нерасчесанные волосы, влажное от умывание лицо, короткая майка… А если я усну и высплюсь, поменяется ли мой взгляд?
Но просто так уснуть не получилось. Я снова полезла в прикроватную тумбочку. На этот раз в полной темноте. И заграбастала вместе с открыткой какие-то листы. Пришлось включить свет. Опершись локтем в подушку, я глянула на них: имена, цифры и смешные карикатурные портреты рядом с ними. Точно рукописи Пушкина.
Ради интереса я заглянула в ящик и вытащила еще пару листов. На этот раз мне попались письма, но я не отбросила их, потому что написаны они были на испанском. Я любовалась почерком и завидовала умению так красиво делать завитки. Дойдя до конца, я перевернула лист и чуть не выронила его: внизу стояла подпись — Пабло. Без фамилии, только имя. Письмо явно личного характера. Но…
Я разметала листы по одеялу. На всех них стояла подпись барселонца. Схватила открытку и положила поверх очередного письма: почерк идентичный. Если подпись верна и эти письма писал Пабло, то он писал и открытку, которую я так бережно хранила.
Сердце заколотилось в ушах. Я сгребла все бумаги и бросила в тумбочку, не заботясь об их целости и сохранности, но едва успела задвинуть ящик, как вновь уже открыла его. Альберт мог ведь элементарно попросить правнука подписать открытку? А вдруг Альберт пишет, как кура лапой… Но если это так, то… Кто нарисовал все картины в доме: тоже Пабло?
Наведя в ящике порядок, я осторожно задвинула его и вернулась в коридор. Не знаю зачем, но я потянулась к ручке закрытой еще утром двери. Удача — дверь поддалась, но тут же щелкнула замком, так резво я отдернула руку, точно от раскаленной сковороды, не понимая даже, чего так испугалась. Когда Пабло успел открыть её? Он, кажется, ничего здесь не касался, кроме фотографии на стене?
Я осторожно повернула ручку и толкнула дверь ногой. Никакое чудовище не выпрыгнуло на меня из темноты. Света из коридора хватило, чтобы рассмотреть крохотную фотомастерскую: стол с аппаратом, которым я тоже была вынуждена пользоваться в универе, ванночки для проявителя и закрепителя, веревка через всю комнатку, на которой сохли фотографии. Я закрыла дверь — ничего интересного и ничего странного. Кроме одного — что здесь принадлежит Альберту, а что Пабло? Отыскать ответы на эти вопросы самостоятельно я не могла.
Телефон показывал совсем детское время: десять минут первого. Удивительно, как же долго сегодня тянулся вечер. Я прошла на кухню за арбузом и принялась есть его прямо ложкой, согнувшись над раковиной. И все равно потом пришлось умываться и закрывать глаза на пару пятнышек на майке. Но глаза быстро открылись, когда я снова взяла в руки телефон. Полчаса прошло с того момента, как пришла эсэмэска от Пабло: Виктория, нам нужно поговорить. Если не спишь, позвони мне, пожалуйста!
Да даже если бы я спала, то после такого мгновенно бы проснулась. Такая спешка могла быть связана только с Альбертом.
— Это Виктория!
Да, собственно это все, что я могла сказать сейчас членораздельно. Но Пабло хватило и такого приветствия.
— Я могу зайти?
Что он только что сказал? Действительно «кам-ин»?
— Когда? — спросила я дрогнувшим голосом.
— Прямо сейчас. Ты не спишь. Ты ходишь по квартире битый час и нарочно игнорируешь мое сообщение?
— Что?
 «Что» спросить я не успела. В замке повернулся ключ, и дверь открылась. Я даже телефон не успела от уха убрать, а его телефон уже лежал в кармане шорт. Других. Пабло переоделся! Еще бы, как ни крути, мы были все в песке после пляжного душа… Плевать на «были»! Что происходит здесь и сейчас, интересует меня куда больше!
— Что? — повторила я вопрос уже не в телефон, а в лицо Пабло.
Но тот отвернулся и защелкнул на двери засов.
— Я полчаса торчу под твоей дверью.
— Почему не позвонил? — Английские слова постепенно возвращались ко мне в голову.
— Боялся напугать…
Боялся? Напугать? Типа, сейчас я чувствовала себя в полной безопасности в час ночи в запертой квартире, где только он и я?
— Что ты хотел? — утренний вопрос сейчас прозвучал более естественно, что ли…
— Сказать тебе одну вещь. Можно не в дверях?
— Конечно, — и я отступила обратно в кухню.
Он двинулся следом, и я пожалела о выбранном месте для разговора. В квадрате метр на метр дышать и без него было нечем.
— В общем, — Пабло тряхнул курчавой головой и опустил взгляд к моим стиснутым коленкам. — Альберт не приедет.
— Что? — снова спросила я, хотя прекрасно поняла сказанное им по-английски. Надо было спрашивать — почему? Если, конечно, правнук знал ответ на мой вопрос.
— Сегодня не приедет? — переспросила я из-за отсутствия хоть какого-то ответа.
Пабло вскинул голову и теперь буравил взглядом мое лицо, точно запоминал глаза. Как? Откуда? Почему? Почему он нарисовал меня и в таком виде?
— Вообще не приедет. Открытку писал я, — добавил Пабло быстро, точно боялся передумать откровенничать со мной.
— Я знаю, — ответила я, на удивление, спокойно.
— Давно?
— Пару часов как…
Пабло выдохнул и снова вперил взгляд в мои теперь уже дрожащие колени. И вдруг рухнул на пол, сжал мои ноги своими ручищами и уткнулся в них лицом.
— Прости меня, — услышала я сдавленный голос. — Прости, если сможешь.
— За что? За что я должна тебя простить? — еле выдавила я из себя, чувствуя, что дрожь из ног поднялась в горло. Голос вибрировал и пищал, как фонящий микрофон. Или это уже вылетало из груди свистящее дыхание, потому что руки Пабло переползли мне на талию. Он медленно вырастал в моих глазах, разгибая колени.
— За то, что притащил тебя сюда, — ответил он, уже вновь глядя мне в глаза.
Мне даже пришлось чуть задрать подбородок, чтобы остаться с ним хотя бы в мыслях одного роста, не поднимаясь на носочки.
— Почему ты?
 Да, только так односложно я и могла сейчас говорить: руки его были уже под моей грудью.
— Потому что я. Потому что Альберто ничего не знает про открытку. Он не знает, что ты здесь.
— Почему? — повторяла я против воли, не желая верить услышанному.
Но верить надо было. Руки Пабло уже добрались до моей шеи, глаза — до моих глаз, а губы… Нет, я успела выставить перед собой руки, в мгновение сжавшиеся в кулаки, и Пабло отпрянул. Я отступила, хотя до плиты оставался всего один шаг, и такой же крохотный шажок отделял меня от Пабло или его рук. Они схватили меня за плечи. Я попыталась вывернуться, но лишь сложилась пополам и, точно бык, уперлась головой барселонцу в живот, но не сумела протаранить, потеряв под ногами опору. Пабло поднял меня над головой, как в том танце в парке Гуэль: подбородок его лежал на моей груди, а глаза испепеляли меня взглядом.
Пусти! Хотелось сказать, но я не могла вспомнить английский глагол. Пусти! Молил мой взгляд, но Пабло не отпускал и не опускал меня на пол. Кричать! Остается только кричать, пока он не заткнул мне рот — непонятно чем, да хоть кухонным полотенцем! И я закричала, но первое же мое «А!» он перехватил поцелуем. Я силилась оттолкнуть его, но чувствовала себя бессильной. Я даже не рвала назад губы, я безумно боялась любых последствий.
— Вот и все…
Мне как нож вошло в грудь его короткое «вэцит», и я согнулась пополам, то ли удерживаясь на ногах, то ли хватая воздух, то ли превозмогая боль, оставленную в теле его поцелуем.
— Я уйду и больше не приду, — и Пабло действительно отступил в коридор, продолжая удерживать меня взглядом. — Если только ты не попросишь меня остаться. А ключ… Бросишь на стол и просто захлопнешь дверь…
Я смотрела на него исподлобья, все еще не в силах разогнуть до конца колени. Пабло больше не отступал.
— Вики, не прогоняй меня. Дай мне шанс. У тебя все равно никого нет в России…
Я наконец вскинула голову, расправила плечи, почувствовав в лопатках, на которых некогда росли крылья, прежнюю нестерпимую боль.
— Уходи!
Пабло прикрыл глаза и не двинулся с места.
— Я поступил подло, я знаю. Но я не смог придумать, как иначе заставить тебя приехать сюда. Я подумал, если она ринется по первому зову Альберто, то ее дома никто не держит. И я не ошибся… Тебе не к кому возвращаться. Почему ты не хочешь остаться со мной?
— Кто ты?
— Я все тебе рассказал о себе.
— А кто рассказал тебе обо мне?
Пабло улыбнулся, но не нагло, не грязно, не… Смущенно, он улыбнулся смущенно.
— Альберто, кто еще мог рассказать мне о тебе…
— Где он?
— Не знаю. Честно, не знаю. Да и какое тебе дело до того, кому больше нет до тебя дела?
— А у тебя есть?
— У меня есть. Я хочу дорисовать те акварели. Ты ведь узнала себя, да? Это с твоих детских фотографий из социальной сети… А глаза с фотографий не рисуют. Ты позволишь мне закончить твои портреты? Позволишь?
Я кивнула. Не потому, что соглашалась, а потому что голова моя вдруг безумно отяжелела. Да и все тело. Я опустилась на колени прямо на кухонную плитку и спрятала лицо в ладонях. Пабло ринулся ко мне, отвел мои руки и прижал к своей груди. Я давно не плакала, как ребенок: громко и долго. Целый год! Мне давно не было настолько себя жалко…
 
ГЛАВА 8
 
Футболка Пабло промокла от моих слез, и я закрутила ее край до самой его груди, полностью отдавая себе отчет в последствиях таких действий. Мне уже плохо — хуже быть просто не может. Дура, какая же я дура… Даже секунды не сомневалась, что Альберт ждет меня с распростертыми объятиями. Зачем я ему? Зачем… ради стопочки горячей крови! Дура, дура, дура! Какой же наивной я была, полагая, что оставила настолько глубокий след в душе бессмертного вампира, что тот с превеликим трудом пережил без меня год… Точнее одиннадцать месяцев… Дура… Но не настолько, чтобы не понимать, зачем я нужна Пабло.
Я — трофей. Возможность на пару минут встать с прадедом на одну ступеньку, уложив в постель его случайную любовницу… Я даже не была бывшей. Случайной… Хотя бы на родном языке я верно подбирала слова. Но не ответы… на незаданные никому, только самой себе, вопросы. Зачем я примчалась в Барселону?
Что же такого Альберт рассказал про меня своему правнучку, что тот захотел и сумел отыскать меня в соцсетях? И еще интересней, что так приглянулось во мне испанскому художнику, что он взялся меня рисовать? Скука? Туристки в Барсе нынче в дефиците и их приходится вызывать самым что ни на есть дурацким методом — обманом! И ради чего? Ради короткой интрижки с сексуально озабоченной особой?
Но я не задавала никаких вопросов. Даже тех, что обязана была адресовать лично Пабло. Задать их было нечем. Пабло вобрал в себя мои губы полностью, чтобы ни одно слово не проскользнуло в уголок рта и не разрушило приземленной романтики: плачущая дура, утешаемая мачо!
 Я ответила на поцелуй, который сама же и спровоцировала. Что же… Тетя Зина права в двух вещах: я действительно полная дура и я помчалась в Барселону на самолетных крыльях за сексом. Что ж… Я получу его, пусть не от сверхсущества, а от обычного человека, пусть в крохотных долях от ожидаемого мною количества и качества, пусть… Пусть в этом отпуске будет хоть что-то! Завтра он закончится. Я отправляюсь в аэропорт и поменяю билет на вечерний рейс. А сегодня можно уже не думать ни о чем. Это же как раз то, что я собиралась сделать до получения открытки — снять в баре мужика на одну ночь.
Снять, но не быть снятой, и я подтянула футболку прямо к подбородку, заставляя Пабло дать моим губам свободу. И когда его лицо исчезло под тканью, на долю секунды мной овладело дикое желание собрать ткань на темной кудрявой макушке в крепкий узел и держать так, покуда наглый испанец не задохнется.
Испугавшись жестокой ясности своего действия, я быстрее рванула футболку вверх, хватая по пути волосы, но Пабло не пикнул, ахнула я, когда его широкие ладони накрыли мне грудь, пропуская сквозь пальцы острые соски. Губы сжимали мой язык, умело снимая с него стон за стоном. Я не чувствовала больше холода плитки, хотя шорты едва прикрывали ягодицы: подо мной горел пол, вокруг пылал воздух, а внутри тлел фитиль, готовый вот-вот подобраться к взрывчатке, которая я бережно складировала целый год.
Я отчаянно сбирала с губ Пабло влагу, пытаясь сбить полыхающее в животе пламя, но оно только больше искрило — я собрала на каждый палец по одному угольку, и теперь даже от легкого моего прикосновения, будь то к щекам или к низу живота, Пабло дергался, как от укуса змеи, а во мне все сильнее и сильнее закипала кровь. Мне нравилось наблюдать за нервными движениями его пальцев, пытавшихся освободить меня от одежды, которая давно пришла в негодность и ничего уже не скрывала…
«О, нет, кухня слишком мала для нас двоих!» — сумела я лишь подумать, но не произнести вслух, когда шорты на секунду задержались на большом пальце устремленной к потолку ноги. Но вот мое колено согнулось на плече Пабло, и акробатическим рывком он сумел поднять мое прилипшее к плитке тело к самому потолку. Пальцы второй ноги затормозились чуть ниже его живота, а колено упиралось ему в губы, потому Пабло молчал и тихо отступал в узкий коридор, минуя все острые углы.
Но вот на входе в гостиную я уперлась руками в потолок и выпрямила ноги. Лишившись твёрдой опоры, губы Пабло припали к ямочке на моей шее. Сделай это Альберт, я сжалась бы от страха, а с Пабло громко, почти дико, расхохоталась.
 — Скажи, — выдохнула я, не веря, что способна еще говорить, — зачем на стенах висят пустые рамы?
Он поднял на меня глаза, собрав лоб в морщины. Открыл рот: только звуки из него вылетали хриплые, и я с трудом составила их в слова, затем в предложение, потом уже в мысль. Он ответил просто:
— Чтобы напоминать себе, что завтра новый день и ты не должен останавливаться на достигнутом. Всегда есть что-то, что ты не успел пока сделать. То, чем потом сможешь гордиться… В общем, это то, что заставляет меня просыпаться каждое утро.
Я крепче обвила его шею руками, но не позволила себя поцеловать, спешно запрокинув голову, и тут же застонала, потому что губы Пабло спустились по шее к моей пылающей груди.
— Где ты учился рисовать? — вопрошала я через силу, едва не прикусываю себе язык от сладкой пульсирующей внизу живота боли.
— Нигде я не учился…
Я удерживалась на Пабло ногами, как в море, а может еще крепче. Мне приятно было чувствовать его возбуждение, и я специально отвлекали его расспросами от основного действа.
— Я во всем любитель. Кроме телефонов. Их я продаю довольно профессионально.
— Зачем?
— Затем, что я не хочу продавать частичку себя. Ту, что вкладываю в свои работы. Порой я их дарю, но очень редко. Только проверенным людям, которые точно не отнесут их на помойку.
— Твой дед был врачом?
— Дед был врачом, отец был врачом, и только я неуч…
— Ты — художник. Свободный.
— Да, сейчас я свободен. От телефонов и прочих дел. Я весь твой. Без остатка.
— Да, ты мой…
А вот я не твоя. Только ты не узнаешь до самого утра, что будущей ночью меня уже здесь не будет. Возможно, если ты будешь в постели хорошим мальчиком, я побуду часик твоей моделью, но не больше. Ты станешь последней, самой горькой, каплей лекарства, которым щедро опоила меня судьба. Я проглочу его не поморщась и сделаю все возможное, чтобы перестать мечтать о нереальных мужчинах и начать наконец жить…
 — Вики…
Я не позволила ему укоротить мое имя. Оно означает Победа, и я выйду из этого поединка победительницей, а ты будешь повержен… пусть и на ложе, которое ты для нас приготовил. Только оно, увы, будет устлано для тебя не мягким клевером, а розами с острыми шипами, и ты никогда не сможешь заснуть на нем спокойно, не вспоминая эту ночь со мной, которую ты вырвал низким обманом.
Иди же ко мне, негодяй! Дай же я тебя поцелую так, как никого и никогда не целовала. Сделаю все то, за что с другим почувствовала бы на утро стыд, но с тобой этого утра не будет… Будет плавный переход в вечер, вечер моего прощания с испанской землей. Но не с тобой, Пабло! С тобой я простилась еще в крохотном душном квадрате кухни, а сейчас это совсем не ты. Это просто мачо с татуировками и крепким членом, который может доставить мне удовольствие, в котором я зачем-то отказывала себе целый год. Вот и все…
Я вновь поцеловала его первым, провела зубами по дрожащему языку, все сильнее и сильнее сжимая челюсти, точно акула. Он не противился, только сильнее и сильнее прижимал меня к бедрами и пятился. Конечно, он знает каждый сантиметр квартиры, потому и вписывается в прямоугольники дверей в миллиметре от косяка. И в итоге точно рассчитал, куда ляжет подушка. Да, прямо под мою шею, открывая ее полностью для поцелуев…
Увы, я больше не в силах держать зубы стиснутыми, я больше не в силах руководить, я больше не в силах поднять даже руки, чтобы не лежать на кровати крестообразно. То ли кава подействовала с многочасовым опозданием, то ли слезы опустошили меня настолько, что тело, минуя мозг, подчинилось неизвестному человеку…
Пабло не передалась моя агрессия. Ярость первых поцелуев сменилась неспешным заигрыванием. Мы лежали на покрывале абсолютно голые, но Пабло растягивал и растягивал прелюдию, словно боялся, что я выставлю его за порог, как только он сделает свое мужское дело. Значит, надо делать свое, женское…
Я попыталась ускорить процесс, но он ловко скидывал с себя и мои руки, и ноги, продолжая, точно скульптор, наглаживать мое тело, которое уже растеклось под его ласками горячим воском. Где-то там, за его сгорбленной спиной, без устали работали вентиляторы, но для меня доходил лишь жаркий ветер пустыни. И такими же горячими были сейчас губы Пабло, которые он сжимал то на моей мочке, то на подбородке, то на сосках, то снова украдкой подбираясь к моим губам…
Пальцы двумя гребнями вошли в разметанные по подушками волосы, и я потянулась за ними, вцепившись в татуированные предплечья. Поцелуй стал глубже, жёстче, требовательнее, и я дала волю своим рукам, но лишь на миг — Пабло рванулся от меня и прижал мои шаловливые руки к моему горячему животу.
 — Вики, я на пределе… Если тронешь еще раз, все, конец… А я не хочу, чтобы ты считала меня эгоистом…
Последнее слово он уже прошептал мне в губы. Я закрыла глаза… Синьор художник не только не видит моих глаз, он также не чувствует растекшейся подо мной лужи… Я схватила его за шею и перевернула на спину, прижала ногой, как можно сильнее, и слила наши тела воедино. Мы вздрогнули в унисон, а потом, отыскав с трудом темп вальса, вдруг перешли на чачу… И все…
Он сорвал меня с себя, и я рухнула между его ног, коснувшись волосами пола. Потом нащупала покрытые мягким ворсом коленки и приподнялась. Пабло лежал неподвижно, и я знала, что ему сейчас нужно: ему — покой, а мне — его бешенство. Осторожно, осторожно, точно змея, я скользнула по смятому покрывалу к его плечу, прилегла на миг, вслушиваясь в гулкие раскаты грома в его дрожащей груди, и не дожидаясь объятий, скользнула губами вниз, собирая языком приторную росу, застрявшую в темных завитках.
— Вики…
Но я уже не могла ответить. Под моим языком его плоть оживала, и через минуту я уже не могла дышать. Пришлось выпустить ее на волю, и тут же лишилась свободы сама: Пабло перевалился через меня, чтобы достать из второй тумбочки резинку. Звук рвущегося пластика заставил меня зажмуриться… Свет из коридора едва рассеивал сумрак, но не придавал ему романтики наших с Альбертом ночей.
Да зажги мы с Пабло хоть все свечи на свете, засыпь кровать лепестками роз… Даже убери природа нестерпимую жару, все останется приземленным, банальным, недостойным воспоминаний. И я не хочу и не буду ничего вспоминать: я возьму то, что требует тело, с закрытыми глазами, оглохшая, забывшая все языки, кроме одного — языка тела…
Пабло перестал быть художником, а музыкантом никогда и не был. Я чувствовала себя мотоциклом, который долго заводили, а потом так же долго куда-то гнали, то и дело поднимая на дыбы. На спине Пабло явно остались следы моих ногтей, и с кожи человека они не исчезнут ни к утру, ни даже к вечеру, но я не жалела его, как он не жалел меня. Мы не знали, где подушки и не желали знать. Иногда я находила край матраса, чтобы вцепиться в него, но тут же отпускала, перекинутая Пабло на противоположный край кровати.
Какое счастье, что он не носил креста или иного украшения, иначе я пыталась бы ухватить его зубами. Сейчас я хватала воздух, боясь разбудить своим криком соседей, но через минуту уже забыла про всякий страх и стыд. Я ждала эту ночь целый год и не отдам от нее ни минуты — превращусь в животное, которое знает лишь слово: хочу. Да, я хотела еще и еще. С закрытыми глазами, в полной темноте, я прижимала к себе влажное тело барселонца, вдавливала его голову себе в грудь, чтобы Пабло ненароком не увидел моих слез. В них смешалось все: страсть и обида, радость победителя и горечь побежденной, злость и отчаяние и лишь капелька самодовольства. Я отдала ему тело, на одну ночь, но не душу, даже самую маленькую ее частичку… Души у меня больше нет: ее унес с собой Альберт, тихо затворив за собой дверь гостиничного номера.
Дверь вновь хлопнула, и я открыла глаза. Светло. Я в кровати одна, но подушка Пабло примята, и одеяло откинуто и не расправлено. Я скрутила узлом на макушке волосы и вылезла из кровати. Открыла дверь и прошла в коридор, не заботясь о своей наготе.
— Я думал сварить нам кофе, — сказал Пабло, с трудом отрывая от меня профессиональный взгляд.
Да, я чувствовала, что он смотрит на меня, как художник, не как любовник.
— Я выпью его здесь…
— В таком виде?
— Будто ты в другом?
Я не смотрела на него оценивающе. Я сделала все выводы в первые минуты знакомства. Ему есть чем гордиться, мне — тоже, и я сильнее вжалась бедром в дверной косяк и подперла его плечом. Барселонец шумно сглотнул, так шумно, что я расслышала этот звук за гудением кофейной машины. Я ликовала — больше он моего тела не получит. Пусть даже не пытается поцеловать…
Он протянул мне чашку, я взяла ее и пригубила пенку, следя за тем, как он нехотя отворачивается, чтобы загрузить в машину свежую капсулу. Снова гул и снова тяжелый вздох.
— Вики, я понял, что должен это сделать…
Пабло повернулся ко мне без кофе. Чашка осталась на столешнице. Он снова гулко сглотнул и даже зажмурился.
— Я отвезу тебя к Альберто. Прямо сегодня. Прямо сейчас.
Моя рука дрогнула, но не выронила чашку, а подняла над головой, и чашка полетела Пабло в лицо. Он увернулся, но стекло окна выдержало, и осколки посыпались в раковину.
— Мразь! — вырвалось у меня по-русски, и я не собиралась ничего ему переводить.
Мой вид, одновременно грозный и растоптанный, в переводе не нуждался.
 
ГЛАВА 9
— Послушай! Послушай же! Послушай меня!
По щекам текли слезы. Быть сильной, увы, оказалось мне не под силу. Пабло тряс меня за плечи уже, кажется, целую вечность, а я все никак не могла успокоиться. Или не хотела… Как и слушать какие-либо его оправдания. Прощения ему не будет! Взять меня обманом в нашей ситуации то же самое, что и взять силой. Взять чужое. То, что я берегла для другого. Того, кому я не смогу теперь взглянуть в глаза.
— Вики, я сказал тебе правду…
Пабло перестал трясти меня и придавил бедром к стене, чтобы зажать мое лицо между своими большими горячими ладонями.
— Все правда. Ну, кроме того, что я не знал, где Альберто. Я знаю, где он…
Я дернулась, и барселонец вжался в мой лоб своим. В отличие от рук, лоб его был покрыт ледяной испариной. Как и мой.
— И также я знаю, что Альберто не хочет тебя видеть. Вернее, не захочет, когда узнает, что ты здесь, — он отстранился всего на пару сантиметров и теперь внимательно всматривался в мое лицо, точно искал в глазах ответ, который отказывались давать ему мои дрожащей солёные губы. — Вики, только не подумай, что в тебе дело. Он ни с кем, слышишь? — Пабло снова встряхнуть меня и снова вдавил мою голову в дверной косяк своим лбом. — Ни с кем из тех, кому помог, он не встречается дважды. Но я отвезу тебя к нему. Отвезу без спроса. Рискну пойти ему наперекор, потому что эта встреча нужна тебе… Нет, не только тебе, она нужна и мне… Для того, чтобы ты простила меня. Вики, ну хватит уже!
Я снова плакала. Теперь даже сильнее и с надрывом: к слезам добавились недетские всхлипывания.
— Вики, умоляю…
Пабло опустился на колени и прижался к моему втянутому животу, словно собрался договориться с моим телом немного иначе, по-ночному. И я оттолкнула его, да с такой яростью, что Пабло повалился назад и ударился затылком о противоположный косяк.
Я не извинилась. Мне хотелось сбежать с кухни и скорее прикрыть свой срам и стыд хоть скомканной и пропитанной ночным действом простыней, но Пабло резво вскочил на ноги и, обхватив меня со спины руками, давил пальцами мой пупок.
— Успокойся и послушай…
Какое там послушай! Я почувствовала его возбуждение и испугалась, что он сейчас овладеет мной прямо здесь, в коридоре, стоя или на четвереньках, какая в сущности разница… И я рванулась вперёд из последних сил, но он поднял меня в воздух, и вот так, на своем животе и мужском достоинстве, дотащил до гостиной, чтобы усадить на стул. Я тут же подтянула ноги к животу и опустила руки, как можно ниже, чтобы прикрыть то, что мог попытаться скрыть фиговый листок, сотканный из моих пальцев.
— Вики, послушай…
 Пабло снова стоял передо мной на коленях, но теперь сжимал ладонями мои щиколотки, точно боялся, что я вмажу ему пяткой между глаз. А я, наверное, могла бы разбить ему нос… В тот момент мне безумно хотелось размазать по его лицу кровь. С тем же неистовством и упоением, как ночью — влагу с его губ. Я и предположить не могла, что способна испытывать такое безудержное желание причинить другому боль. Наверное, просто не могла уже держать в себе собственную: она жгла, щипала, чесалась, кололась… Я уже не знала, какого ощущения не было сейчас в моем теле.
— Ты идешь в душ. Одеваешь шорты, майку и кофту. Берешь себе какую-то одежду на завтра. А я попытаюсь вызвать нам такси. Слишком далеко для прогулки на мотоцикле. Особенно, если она у тебя первая.
 Я вскинула голову, с трудом отодрав подбородок от коленок, точно сопли приклеили его намертво, даже сильнее клея «Момента».
— Куда мы едем?
— В деревушку в Ла-Гарроче, часа полтора дороги.
— Так почему не на мотоцикле?
— Ты сказала, что боишься.
На краткое мгновение губы Пабло скривились в гадкой усмешке, лишившей меня последнего страха за свою жизнь.
— Я больше не боюсь…
Теперь я действительно не боюсь ничего — все самое страшное со мной уже случилось. Если мы разобьемся на дороге — это будет самый лучший исход нашего знакомства. Для нас всех. И Альберта тоже.
— А я боюсь.
Пабло, будто прочитав мои мысли, сразу сделался абсолютно серьезным и поднялся с колен. Я опустила глаза, не вынеся вида того, что сейчас болталось прямо перед моим носом.
— Собирайся, — бросил он, уже повернувшись ко мне спиной, вызывая в телефоне чей-то номер.
Стиснув зубы, я отлепилась от стула и двинулась в ванную. В тело точно насыпали стальных опилок. Когда я прикасалась к нему в душе, даже казалось, что они проступили через кожу острыми концами. Это кололись мои нервы. Я смывала один пот и тотчас покрывалась новым. Что я скажу Альберту? Как объясню такое своё падение?
Я не могла объяснить его даже самой себе… Никакими приличными словами — идти по жизни, гордо расправив плечи, за этот год я так и не научилась. Я еще могла соврать себе, что соблазнила Альберта, но тут… Тут мной отлично попользовались. Я без всякого сопротивления позволила поставить себе подножку и уложить на спину.
Душ лил мне на макушку, и я все ниже и ниже склонялась к коленям, почувствовав на плечах тяжелые мокрые крылья падшей вильи.
— Ты что-то уронила?
Пабло, видимо, давно следил за мной через запотевшее стекло душевой кабинки и сейчас рванул на себя ее дверцу.
— Ничего, — я выпрямилась. Лопатки действительно ломило, словно за плечами висел стопудовый походный рюкзак, в который совесть запихнула все мои жизненные ошибки. — Просто показалось, что у меня на коленке синяк.
Синяк был в груди. Огромная болезненная гематома. Сердце раскололось надвое и дрожало на тонкой красной нити надежды, что Альберт сжалится и подарит мне силы выстоять и забыть то, что произошло прошлой ночью.
Я выключила воду и шагнула в раскрытое для меня полотенце. Пабло не думал вытирать меня, просто сложил вместе махровые концы на моей груди и шагнул в душ. Я со злостью захлопнула кабинку, даже не испугавшись, что могу разбить стекло. Я готова была расколотить все до последней чашки в квартире и до последнего зеркала. Я не хотела видеть свое отражение. Я была ужасна как внутри, так и снаружи. Однако оделась, как велели, и хотела пихнуть чемодан под кровать, чтобы хоть как-то избавиться от адреналина в крови, но увидела под ней холст и вытащила: снова мой портрет, только на этот раз вместо глаз два яблока. Кроваво-красных. Или это две половинки сердца?
Плевать! Я вытащила из чемодана туфлю, обула на правую ногу и проделала в холсте две дыры, попав ровно в яблочки. Удовлетворенно выдохнув, я убрала испорченную картину обратно под кровать, желая, чтобы Пабло обнаружил ее уже после моего отъезда.
Через полчаса мы стояли под палящим солнцем у закрытой двери здания. Мой рюкзак был пуст, как и душа, и ничего мне не оттягивал — крылья опали, так и не подняв меня от земли. Пабло ответил на звонок — таксист заблудился в здешних улочках с односторонним движением и просил дать ему лишние пять минут. Да хоть все двадцать четыре часа! Чем позже я предстану под очи Альберта, тем лучше. Я смотрела на припаркованный на другой стороне улицы мотоцикл Пабло и сгорала от желания перебежать дорогу и отлупить ему колеса намного больше, чем от летней жары.
Наконец я уселась в такси. Назад. Одарив перед этим Пабло таким взглядом, что тот предпочел кресло рядом с водителем. А я предпочитала смотреть в окно, разглядывать мелькающие дома, машины и мысли, застывшие в глазах моего отражения. Я старалась не думать о мрачном будущем, я вспоминала прошлый сентябрь, когда скакала через лужи под руку с Альбертом без всяких там крыльев. Сейчас если у меня и будет шанс опереться о его руку, то лишь по велению его большой души, когда он решит удержать меня в сознании, не дав свалиться к своим ногам без чувств.
О, как бы я хотела ничего сейчас не чувствовать: ни стыда, ни сожаления, ни боли, ни желания поднять с земли булыжник и швырнуть в Пабло. Лучше будет не смотреть под ноги и идти с гордо поднятой головой, иначе я отыщу самый увесистый камешек и размозжу этому проходимцу голову.
Минуты быстро сложились в час и в другой. Чтобы еще больше оставить меня в покое, Пабло всю дорогу разговаривал с таксистом на каталонском. Смесь французского с испанским спокойно свистела мимо моих ушей, как и дорожные указатели мимо бессмысленного взгляда. И из машины я вышла, тоже не дожидаясь протянутой руки — меня начинало тошнить от одной только мысли, что этот подлец до меня дотронется даже кончиком пальца. Даже с Димкой в кафе я не боялась так прощального поцелуя. Пабло, похоже, почувствовал мое отвращение или прочел в глазах немой вызов, потому просто махнул рукой — давай уж не отставай.
Я шла задрав голову, но не из-за оттянувших мне спину невидимых крылья и, ей-богу, не от распирающей меня гордости за звание мисс Вселенная в шортах из белой джинсы и майке в акварельных разводах с ярким попугаем в центре — самый что ни на есть нелепейший наряд из всех возможных, но я не собиралась носить эту майку, я взяла ее на обратный полет, в котором мне верно потребуется пилюля смеха, которую я смогу получить, взглянув на себя в зеркало. На Пабло мой наряд не произвел никакого впечатления — он перестал улыбаться, чем несказанно меня порадовал: вряд ли мне хватит выдержки выдержать его нахальный взгляд. Я не стала проверять себя на стойкость и просто смотрела вверх — на средневековый город Бесалу.
Каменные ворота с решеткой на арочном каменном мосту открывали вход в город, раскинувшийся на холме-полуострове между двух речушек с отвесными берегами, заросшими буйной растительностью, которые соперничали в высоте с городской стеной. А на ней, следом за чередой каталонских флагов, красовались желтые буквы слова «Республика» — сейчас я разделяла желание каталонцев отделиться, пусть Альберт дарует мне свободу от испанского проходимца, пусть тот даже в десятом поколении каталонец, который зачем-то потащил меня не на мост, а в информационный центр.
Только не надо записывать меня на экскурсию! Я не за сакральными знаниями сюда приехала — вернее, позволила себя привезти.
— Пабло, — я заставила себя прикоснуться к нему, взять за локоть и развернуть к себе. — Где Альберт?
Он вдруг поднял глаза к потолку, затем махнул в сторону окна.
— Думаю, ты предпочитаешь познавательную экскурсию шатанию по туристическим лавкам, а ничего другого я предложить тебе днем не смогу.
Он назвал клерку наши имена и бросил на стойку несколько монет.
— Пойдем за мороженым. Полчаса не так страшно…
Он протянул руку — размечтался: я сунула свои в карманы, порадовавшись их наличию в шортах. Шляпа на глазах, темные очки на носу, солнцезащитным кремом я намазала себя самостоятельно… Никакого больше вмешательства в мое личное пространство! Но на мосту, когда мне захотелось остановиться послушать испанскую гитару, Пабло больно схватил меня за локоть — я вырвалась, но все же пошла дальше, пусть и впереди него. Пабло отстал, но бросил мне в спину:
— Мы вернемся с мороженым сюда.
Узкие средневековые улочки, на которых невозможно раскинуть руки. Ступеньки за ступеньками, полетев с которых, легко разбиться в кровь. Цветы в кадках, за которые еще надо умудриться не зацепиться… Пабло знал город, как свои пять пальцев, и вел меня заячьими тропами, минуя шумную толпу, но все же у итальянской мороженицы пришлось столкнуться со всевозможными сувенирами: от сумок с эмблемами Каталонии до пробок для винных бутылок с акварельными видами моста. Я схватила стаканчик с манговым джелато и вцепилась зубами в торчащую из него вафельку, неожиданно вспомнив, что мы так и не позавтракали. Но надпись про французские блинчики мой глаз и мозг по обоюдному согласию решили проигнорировать.
Мы вернулись на мост, встали напротив музыканта и уткнулись каждый в свой стаканчик. Я никогда не думала, что пластиковые ложки могут так громко стучать по зубам. Парень играл великолепно, но сейчас я предпочла бы музыку Шопена. Увы, это было в прошлой жизни… Я чуть повернула голову в сторону Пабло и тут же наткнулась на его взгляд — мои глаза опущены в стаканчик и спрятаны в очках — на что смотреть? На измазанные мороженым губы? И я сжала их, чтобы ненароком не облизать.
Пабло, пойманный с поличным, шагнул через мост и бросил пару монет в шляпу музыканта. Теперь можно было бы слушать перезвон гитары с чистой совестью, но Пабло сказал, что мы опоздаем на экскурсию. А я с большим удовольствием отправила бы на нее его одного. Пять человек и мы, и с нами девушка с семью дырками в одном ухе: я не поленилась, посчитала, с пирсингом и обворожительной улыбкой, за которой скрывались извинения за плохой английский — она впервые взяла англоязычную группу. Пабло подмигнул ей с обещанием помочь. И помощь пригодилась тут же — от волнения несчастная забыла, как будет по-английски «камень». Зато я вспомнила о своем желании отыскать увесистую испанскую «пьедру», чтобы познакомить с головой Пабло, который, к счастью, шел рядом с нашим гидом, и я могла даже отстать, как крестьянин на переправе: чтобы не платить пошлину за мост, на рынок бедняки добирались на плотах. А я, кажется, ночью заплатила Пабло на годы вперед!
Девушка много еще чего говорила, но я не слушала, я думала про Альберта — полностью отдаваясь счастливым воспоминаниям, не желая думать, что принесет мне новая встреча. Я подняла глаза только около меноры, не совсем поняв, почему знакомство с городом началось именно с еврейского квартала — может, из-за близости к реке? Или потому что один из знаменитый бургомистров был евреем и вот его дом? Хотя причины и маршрут нашей экскурсии интересовали меня меньше всего. Я смотрела под ноги, чтобы не загреметь с очередных ступенек.
От синагоги ничего почти не осталось — мы стояли на огороженном решеткой бывшем школьном дворике. В городе каталонское население занималось обеспечением процессов жизнедеятельности: накормить, одеть, обуть, спать уложить, а евреи занимались в основном врачеванием, так что те и другие сожительствовали довольно мирно и счастливо. Ровно до прихода Чумы. Из евреев почти никто не умер, потому их горожане и обвинили в том, что евреи эту чуму на них и наслали: начались погромы и изгнания. А объяснение чуда было предельно простым: они же врачи. Своих больных евреи тут же изолировали от здоровых, а здоровых заставляли следить за гигиеной, в основном мыться, чего остальные горожане не делали.
— Миквэ, еврейская баня, осталась в первозданном виде, — девушка сняла с шеи связку с ключами. — Это будет конечный пункт нашей экскурсии.
— Что? — это я спросила у Пабло.
Тот улыбнулся:
— Сюда без экскурсии не попасть, а туры водят сейчас один раз в день из-за отсутствия англоязычного гида. Не хотел упускать такую возможность. Остальное, церкви, сами посмотрим, если время останется.
Я шагнула от него за спину одного высокого экскурсанта. Спряталась! Решетка скрипнула, мы начали спускаться по каменной лестнице в полумрак. Свет шел только из окна напротив каменного бассейна. Девушка показала нам отверстие в стене — раньше уровень реки был таким, что в бассейне находилась проточная вода. Сейчас она тоже была, но лишь пальчики намочить, чего нам делать не хотелось, и мы все столпились на узеньких ступеньках. Я даже наступила кому-то на ногу и извинилась, а когда попыталась отступить, меня удержали на месте, видимо испугавшись, что я сейчас навернусь прямо в купель. Хорошо, что это сделал не Пабло — тот стоял напротив рядом с гидом.
Я не стала оборачиваться — просто шепнула благодарность. И вот мы гуськом начали взбираться обратно к свету. Тогда я обернулась: за мной шла женщина, а руки мне показались все же мужскими, но я не стала больше озираться для новых извинений. Все быстро и тихо расползлись. Я тоже хотела уйти, но меня снова решили удержать силой — на этот раз грубой и точно мужской. Я вырвалась, почти что ударив Пабло по руке, в которой вдруг звякнула связка ключей.
— Я одолжил их у Марисы. Хочу показать тебе то, что не показывают обычным туристам.
Я резко обернулась — в этом еврейском закутке не осталось ни души. Скрежет замка полоснул меня по сердцу. Бежать — но Пабло за секунду до спасительной мысли, схватил меня за руку. Кричать? А кто услышит? Да и во рту оказался кляп из собственных слюней. Я так закашлялась, что из глаз брызнули слёзы, или же мне в глаза вместе с потом попал крем.
— Я не пойду туда с тобой! — сумела прошипеть я и только.
— А я и не иду туда с тобой!
Пабло подтолкнул меня к черному проему и молниеносно захлопнул решетку, съездив мне железом по пятке. Подпрыгнув от боли, я упустила мгновение, когда еще могла толкнуть дверь — сейчас я вцепилась уже в неподвижные прутья решетки, а в ушах продолжал громыхать лязг ключа в замочной скважине. Но и тогда я не закричала — совершенно не понимая, что именно в тот момент удержало меня от крика: стыд за себя, за то, что попала в идиотскую ситуацию даже не с вампиром, а с простым человеком, хотя изначально понимала, что ему нельзя доверять.
— Выпусти меня! — я шипела, но хотя бы не пыталась просунуть нос между решеток.
— Не могу, — Пабло сунул связку в карман. — Мне надо вернуть ключи в офис.
— Это не смешно! Открой дверь!
— Я не смеюсь, — он говорил абсолютно спокойно и почти беззвучно. — Отойди от решетки, пока тебя не заметили и действительно не выпустили отсюда. Ключи здесь в единственном экземпляре, так что другой экскурсии не будет, и вашей встрече с Альберто никто не помешает.
— Где Альберт? — теперь я припала к решетке и носом и даже грудью.
По лицу Пабло скользнула фирменная ухмылка.
— Мой отец говорил, что это нормально для человеческой психики: если ты не ожидаешь увидеть слона, ты его и не увидишь, даже если будешь смотреть ему прямо в глаза. Спускайся вниз. Альберто тебя ждет. У вас есть два часа. Потом мне действительно нужно будет вернуть Марисе ключи.
Я не стала больше ничего спрашивать. Рванула вниз, чуть не полетев на крохотных ступеньках. Но миквэ была пустой. Ни души. Только эхо моих шагов наполняло сумрак моей каменной тюрьмы. Идиотка!
 
ГЛАВА 10
Давно мне не было так стыдно. Я проклинала свою дурь! Слепо поверить человеку, который тебе лгал с самого начала — это верх кретинизма! И во всем виноват Альберт — желание встречи с ним раздавило разум в лепешку или выжало его, как лимон, и здравый смысл вместе с потом вышел из меня весь до остатка. Мне не было холодно в лишенном солнца каменном мешке. Тело горело стыдом, а не праведным негодованием. Виновата я и только я.
Подниматься наверх я не стала. Здесь десять шагов от силы. Я спокойно услышу, если Пабло меня позовет… Когда он меня позовет! Он придет, дав мне остынуть и свыкнуться с мыслью, что никакого Альберта в моей жизни не будет. Забавная игра, не достойная взрослого мужчины, но и мое поведение даже близко не напоминает поведение разумной женщины. Бояться нечего — как и трясти несгибаемые прутья решетки, призывая все проклятия на курчавую голову испанца! Я не стану с ним ругаться: тихо скажу «адьос» и вызову такси. Ключ от квартиры он у меня не забрал, я соберу чемодан и сделаю завтра вечером то, что планировала сделать сегодня. Нет, это даже полезно получить напоследок чугунной сковородой по балде, которую и головой-то нельзя назвать даже с натяжкой!
А в ушах действительно звенело: от тишины и воды, мерно капающей в бассейн не совсем понятно откуда — с потолка, что ли… Я сидела на самой последней ступеньке и могла дотянуться до воды ногой. Я скинула сандалию и опустила в ледяную воду большой палец и почти сразу погрузила ступню целиком. Ногу свело, но я наслаждалась этой болью — я ее заслужила.
Впрочем, сердце болело куда сильнее. Когда я попыталась вдохнуть полной грудью, у меня даже закололо под ребрами. Встать! Нужно немедленно встать и попытаться размять ногу. Но я этого не сделала. Только вздохнула для рывка, как рот мне закрыла прохладная ладонь и такая же легла под грудь, удерживая на месте. Меня уже держали эти руки… Совсем недавно.
— Виктория, не оборачивайся!
Не узнать этот голос я не могла. И близость его владельца не позволила мне вздохнуть, даже когда ладонь исчезла с моего рта и опустилась на спрятанное под кофтой плечо.
— Поднимайся медленно…
Куда там медленно — Альберт рванул меня наверх, точно хотел поднять до потолка, а потом его руки скользнули мне на талию, и я поняла, что он опустился позади меня на колени, чтобы взять в руки мою ногу. Что это? Никак Альберт в перчатках? Его пальцы умело разминали ступню, разгоняя по всему телу тысячи иголок, и сердце еще сильнее и еще болезненнее сжалось в моей груди. А это он еще даже не снял перчаток — хотя, возможно, их шершавость и послужила причиной моего оцепенения.
Теперь он что-то снял с себя и расстелил на ступеньке, предлагая мне присесть все тем же тихим, мягким голосом. И я тут же подчинилась. Намного раньше, чем рука прижала мое плечо. Сам же он остался на коленях за моей спиной. Я чувствовала ухом его дыхание. Чуть прерывистое, но все же более спокойное, чем мое собственное.
— Какая неожиданная встреча…
Я так и не сказала ничего в ответ. Только подалась вперед в надежде увидеть в воде отражение Альберта, но его руки вновь, как во время экскурсии, потянули меня назад. И я с радостью откинулась ему на плечо в надежде увидеть лицо, но перед глазами оказался потолок: я лежала на спине, чувствуя позвоночником две ступеньки, и рядом никого не было.
— Альберт!
Даже шепот отскочил от стен эхом, но никто не отозвался, и на пару секунд я даже успела усомниться в своем здравомыслии, но вовремя нащупала край пиджака, на котором лежала. Это не галлюцинации — Альберт рядом, но не хочет мне показываться. Такая игра? Но ведь он без игр не может.
— Я здесь, Виктория.
Попытка уловить источник звука с треском провалилась, но я успокоилась.
— А ты оставайся там, где сейчас лежишь, только сядь и не отводи глаз от окна. И не вздумай оборачиваться!
Я аж вздрогнула от громогласного эха, от которого затрясся каменный потолок. Да не буду я оборачиваться…
— Села?
Зачем он спрашивает? Мне не надо повторять дважды. Неужели тоже отвернулся?
— Умница…
А теперь обернулся? Но я ничего не слышала, кроме монотонного капания воды. Не нашел другого места для встречи! И в туристической деревне отыскал склеп!
— Я не подойду к тебе. Я буду говорить с тобой оттуда, откуда говорю.
Я обхватила руками дрожащие колени, а потом незаметно — хотя и понимала, что сделать что-то незаметно от вампира, в принципе невозможно, подтянула наверх полу пиджака. Ткань стала чуть влажной от лежания на ступенях и моих мокрых ног, но все же давала тепло, которого мне вдруг стало не хватать.
— Как тебе Пабло?
Сейчас меня бы не спасла и норковая шуба! Дрожь пробежала по моему телу от макушки до пальцев несчастных ног. Какого же ответа он ждет от меня? Какого… Я вытащила из-под себя пиджак и набросила на плечи.
— Сначала он мне не понравился, — сказала я полушепотом, решив говорить правду и только правду. — Потом, когда он признался в обмане, я разозлилась. Потом я… — нет, сказать всей правды я не смогу. Да и зачем эта правда Альберту, когда он читает меня, как раскрытую книгу. — Я рада нашей с тобой встрече. Пусть ради нее мне необходимо было провести два дня с Пабло.
Я выпрямилась и почти откинулась назад под тяжестью невидимых крыльев. Ох, как бы мне хотелось скинуть с плеч этот груз! Как бы мне хотелось… До слез, которые проступили сквозь сомкнутые ресницы. Альберт специально усадил меня к себе спиной, чтобы не заставлять меня прятать глаза. Он знает, что мне сейчас безумно плохо. Милый Альберт всегда на один шаг впереди моих желаний …
— Что ты делаешь здесь? — спросила я после пары минут тишины, которые я изо всех сил старалась не испортить своими рыданиями. Но голос все же немного дрожал, как и дрожали мои плечи и натянутые нервы. — В этом каменном мешке?
— Пабло мечтал познакомиться с тобой, — продолжил Альберт, напрочь игнорируя мой вопрос. — Ты ведь знаешь про Ольгу Пикассо?
— Узнала в музее.
Что ж… Альберт хочет говорить о правнуке, пусть говорит.
— Ты ведь тоже танцуешь…
Он растягивал слова, как-то уж очень неестественно, точно нарочно тянул время. Может, Пабло прав — и Альберт не желал меня видеть и сейчас тяготится моим присутствием?
— Я видела портреты. Они мне понравились. Как и другие работы Пабло.
Мне пришлось заполнить паузу этим признанием. Я не лгала, я говорила чистую правду. Как художник, Пабло мне очень нравился. Во всяком случае, я сравнивала его таланты со своими, и он выигрывал даже в танцах.
— Пабло сказал, что хочет дорисовать мои глаза.
— Какие глаза? — спросил Альберт слишком быстро и даже зашевелился в своем углу или где он там сидел.
— На картинах…
Через несколько фраз я поняла, что Альберт не видел картин, но с моих слов явно ими заинтересовался.
— Я обещала попозировать ему, чтобы он мог дописать глаза с натуры. Мы должны были сделать это сегодня утром, но он вдруг решил привезти меня к тебе.
— Я бы на его месте сделал тоже самое, — усмехнулся Альберт. — Эффект вышел бы один и тот же… Никакой!
Последнее слово снова сотрясло каменные стены, и Альберт зашевелился сильнее, но не придвинулся ко мне даже на сантиметр.
— Ты хочешь, чтобы я ушла?
Голос дрогнул, но вопрос был задан, и ответом на него повисла жуткая тишина. Даже вода перестала капать.
— Да.
Последовала пауза, за которую мое сердце должно было ударить хотя бы раз пять, но не ударило ни разу.
— Я хочу, чтобы ты ушла. Я сейчас положу рядом с тобой ключ. Ты изловчишься и откроешь решетку, а потом закроешь ее с другой стороны и бросишь мне ключ на лестницу. Договорились? Не оборачивайся!
Он закричал это почти истерически, когда я просто повела в сторону рукой.
 — Я не разрешал тебе этого делать и не разрешу, — прохрипел Альберт шепотом. — Сиди смирно. Сейчас я положу ключ…
Он шумно сглотнул, и только тогда я поняла, что он все это время находился от меня совсем близко. На расстоянии вытянутой руки.
— Я уйду. Обещаю.
Ключ звякнул, и я машинально протянула к нему руку, но схватила пальцы Альберта — жесткая кожа перчаток будто приклеилась к моей горячей влажной ладони. Он не отдернул руку, точно действительно боялся причинить мне боль. Мои пальцы, словно ножки паука, поползли вверх и наткнулись на пуговицу манжета — перчатки уходили под него, и я поползла вверх по рукаву, плечу, шее и замерла.
— Не оборачивайся, прошу тебя…
Его голос действительно звучал умоляюще. Я чувствовала в нем слезы. Его шея тоже была стянута шершавой кожей, но это не была кожа перчаток и на пальцах тоже не было никаких перчаток — то была его собственная кожа. Перестав дышать, я коснулась щеки, и моя рука утонула в ладони Альберта.
— Не оборачивайся, — повторил он почти что мне на ухо, которое горело без всякого прикосновения к нему желанных губ.
— Что это?
Это все, что мог произнести мой пересохший рот.
— Старость и смерть. Вот что это. Не ожидала, да?
Я замотала головой, да так быстро, что сумела заметить белую и пышную, словно пух, прядь.
— Как так? — ничего другого не могло сейчас вылететь из моего рта.
— Ну… Как-то так… Все умирают. Почему я должен быть исключением?
— Как так…
— Виктория, я не знаю ответа… Да если бы и знал, то не сказал бы тебе. Какая разница теперь…
— Разреши мне обернуться, раз разрешил до себя дотронуться.
— Разрешаю.
Я сглотнула. Громко и болезненно. Сжала губы, боясь не сдержать крика… Не ужаса, нет — горя.
Не забирая от его лица руки, я повернулась на мокрой ступеньке, к которой приклеились мои шорты, точно на грации, и замерла с открытым ртом. Это был Альберт — только такой, если бы его не кормили год: кожа да кости и пух белых волос, точно шарик одуванчика. Сейчас дунешь — и они все осыпятся с поникшей головы, как и сморщенная сухая кожа — с костей. Только глаза оставались живыми, смеющимися и смотрели прямо мне в душу.
— Как я рад видеть тебя, — произнесли почти бесцветные губы и замерли на моей ладони. — И как я рад чувствовать твое тело рядом со своим, так же я буду рад, когда ты уйдешь.
Он отпустил мою руку, схватил ключ, который остался лежать на камне рядом с моим бедром, и ткнул им меня в грудь.
— Уходи, иначе я прокляну тебя. И Пабло тоже. Уходи немедленно! Это пустое… Скажи ему, что если бы это помогло, я бы нашел тебя сам… Я не забыл о твоем приглашении и обещании… И в Петербурге больше туч. Их даже не надо звать… Уходи скорее… Я не хочу закончить свою жизнь вот так! Уходи! Скорее! Если ты хоть что-то ко мне чувствуешь, не дай мне умереть чудовищем! Уходи!
Я схватила ключ, не отрывая взгляда от его глаз, которые вдруг налились кровью, и рванулась в сторону. К ступенькам, ведущим наверх. Одна, вторая, третья… Я слышала, как Альберт сначала рванулся за мной, а потом остановился. Я обернулась: он лежал ничком, протягивая ко мне руку. Еще шаг, еще и еще… Почти решетка. Протяни руку и вставь в замок ключ… Но я снова смотрела вниз, и Альберт снова протягивал ко мне руку. Она не лежала на полу — рука оставалась на весу. Это был беззвучный жест мольбы…
Шаг, второй, третий… Я так надеялась увидеть за решеткой Пабло. Но его там не было. Ему было стыдно за содеянное? Или ему было плевать. Зачем ему нужны были картины, я не могла знать, но зачем нужна была здесь я — гадать не приходилось. Альберт не хочет, Альберт не верит… А если это поможет? А если он знает, что это поможет, но он не хочет жертвовать мною? Его душа не хочет, а тело молит о спасении.
Голову сковало льдом и в теле явно не осталось горячей крови. Я сунула руки в карманы пиджака, чтобы немного согреться, и нащупала нож. Ритуальный нож индейцев майя. Нож для самопожертвований. Вот и ответ. Он пришел ко мне сам. Закрыв глаза, я полоснула себя по запястью и сделала первый шаг вниз. Второй, третий… И открыла глаза, чтобы не оступиться.
Рука вампира уже упала на камни. Но когда я просунула свое запястье ему под губы, Альберт молча впился в него. Я не пикнула, когда лезвие вошло мне в кожу, но сейчас не сдержала крика, и Альберт отпрянул от спасательной раны.
— Нет!
Я подалась вперед, пытаясь дотянуться до его окровавленных губ, но он отполз от меня, как рак, животом кверху, перебирая по камням руками и ногами. Я замерла, держа навесы руку, с которой продолжала капать кровь, прямо мне под ноги в унисон с каплями воды.
— Вот!
Альберт оторвал от рубашки рукав и швырнул мне. Я поймала его и быстро перевязала руку.
— Теперь сделай то, что ты должна была сделать.
Голос окреп, но внешне Альберт никак не изменился. Остался таким же божьим одуванчиком. Я сунула руку в другой карман пиджака, куда бросила ключ. Теперь можно было вернуть пиджак хозяину. Альберт не сводил с меня взгляда, и я не посмела сделать к нему даже шага. Свернула пиджак и опустила на ступеньку у своих ног. Затем быстро развернулась и почти что бегом поднялась наверх. Отперла решетку и снова заперла. Ключ с глухим стуком поскакал по ступенькам вниз обратно к Альберту, а я сползла вниз по решетке, не чувствуя больше в теле сил даже для простых рыданий.
 
ГЛАВА 11
Сколько времени я провела на камнях подле решетки, не знаю и знать не хочу, но первый человек, который заглянул в еврейский квартал, был, конечно же, Пабло. Он молча протянул мне руку и, когда я подала ему левую, тихо попросил правую. Мне потребовалось длинное мгновение, чтобы сообразить, что левая забинтована, и он прекрасно понимает, что скрывает оторванный от рубашки рукав.
— Я принес воду.
Пабло не отпустил меня, но держал теперь за талию, чтобы я могла правой рукой взять ледяную бутылку. Никогда еще вода не была настолько вкусна. Но сил она мне не принесла.
— Тебе нужно съесть что-нибудь сладкое и выпить вина. Пойдем. Только вот это…
Он смотрел на мою руку. А через минуту на меня будут пялиться все прохожие, поэтому я вернула Пабло полупустую бутылку и принялась раскручивать руку. Кровь уже не шла, но порез был большой и сделан так неуклюже, что вся рука оказалась в кровоподтеках. Пабло вылил мне на руку оставшуюся воду и осторожно промокнул скомканным рукавом.
— Больно?
— А ты зачем спрашиваешь? Пожалеть хочешь?
Я смотрела ему прямо в лицо, хотя мне это и давалось с большим трудом: хотелось закрыть глаза и облокотиться о холодную стену, но за спиной была только его рука.
— Тебе больно? — упорствовал Пабло в своей тупости.
— Да, мне больно, — сказала я жестко. — А вот если бы ты предупредил, зачем привез меня сюда, у меня бы не тряслись в тот момент руки.
— Ты бы не согласилась…
— Я согласилась еще дома! — перебила я громко. — Ты считаешь меня полной дурой? Я предполагала, что ему понадобилась моя кровь, которую я ему пообещала дать при первой же просьбе. Почему ты не сказал мне, в каком он состоянии?
Пабло вновь держал темные очки на блестящем от пота лбу: веки его дрожали, как и голос:
— Еще неделю назад он был намного лучше.
— Уверена, еще вчера он был намного лучше, — с трудом произнесла я. — Почему ты не сказал, что он умирает…
Голос отказался поставить в конце фразы знак вопроса. Я пошатнулась, но рука Пабло не дала мне упасть.
— Давай уйдем с солнца, пока тебе не сделалось плохо.
Я положила больную гудящую руку на его согнутую в локте и сделала первый шаг. Идти я могла, пусть и медленно. Шаг, два, три, ступенька, угол дома, за который можно подержаться, переводя дух, и вот мы ушли на безопасное от ушей Альберта расстояние.
— Ты забыла шляпку…
Я зачем-то притронулась к пустой голове.
— Ты вернул ключ? — спросила я, хотя и понимала, что мы не будем за ней возвращаться.
— Мы сделаем это вместе. Прямо сейчас. Я никуда не уходил. Сидел под окном. Можешь считать, что подслушивал.
— Я не сказала ничего интересного… — Да, да, но сейчас вспыхнула за свое признание в любви к нему, как к художнику.
— И он ничего не сказал, — даже не улыбнулся Пабло. — Но, думаю, это не совсем честно с его стороны. Он оберегает тебя от чувства вины, но я хочу, чтобы ты испытала вину в полной мере… И чем сильнее ты будешь себя корить, тем лучше для меня. Знай, что все это из-за тебя!
Я остановилась, как вкопанная, и Пабло сначала потянул меня за руку, а потом сделал шаг назад. Солнцезащитные очки лежали в шляпе: вся моя защита осталась в склепе Альберта. Перед Пабло я стояла совершенно беззащитная.
— Альберто заплатил своей жизнью за то, чтобы ты увиделась с матерью, — отчеканил он зло, будто выплевывал каждое слово мне в лицо.
Я не опустила глаз — зачем, я не видела больше перед собой Пабло. Я вернулась на берег австрийского озера к рыдающему Альберту, который требовал от меня расправить крылья и лететь на небо. Да, он называл меня неблагодарной сучкой и кричал, что отдал за мои крылья жизнь. Альберт… И говорил, что не думал, что будет так больно… Он говорил тогда не только про мои крылья, которые я обламывала перо за пером, но и про себя тоже… А я не видела его боли, погруженная с головой в свою собственную. И он год умирал — видимо мучительно — и даже не подумал дать мне знать…
— Почему ты не сказал мне сразу?!
Откуда-то взялись силы, и я схватила Пабло за ворот футболки, но потрясти не смогла: руки больше не слушались, и я просто рухнула ему на грудь и зарыдала. В голос! Наконец-то…
Он прижал меня к себе, но не гладил — кажется, просто пытался удержать в вертикальном положении, а то ведь я и правда могла упасть к его ногам и начать биться головой о мостовую.
— Не сказал, потому что пытался тебя убить.
Он отстранил меня, держа двумя руками за плечи. Я продолжала плакать и видела его, как в тумане, и такой же туман стоял сейчас в моей голове. Убить?
— Все эти картины… Это моя попытка проникнуть в твое прошлое и сделать так, чтобы ты не дожила до того рокового дня… — Пабло говорил монотонно, точно всеми силами пытался не сорваться на крик. — Мой дед был не просто врачом, он занимался историей медицины, и у него был доступ к богатейшей коллекции старинных манускриптов — гримуаров. Завещание Соломона, Ключ Соломона, Гримуар Гонория… Вряд ли эти названия о чем-то тебе говорят. С их помощью можно вызвать демонов, а вот через Гептамерон можно обратиться даже к ангелу. Но в детстве меня привлекала лишь книга святой магии Абрамелина: там такая красивая кожаная обложка с массивным замком, на которой изображена шестирукая фигура с рогами и женской грудью со скрученным змеиным хвостом вместо ног. Магические книги надо было кормить кровью, и я резал себе пальцы, поэтому в итоге деда выгнали из хранилища. Но я успел законспектировать «Чёрную курицу», в которой собраны всевозможные заклинания. Там описан ритуал, предписанный мужчине, который хочет, чтобы ни одна женщина перед ним не устояла. Для его выполнения необходим перстень с любым чёрным камнем. На внутренней стороне кольца необходимо выгравировать магические слова и рисунок…
— Ты зачем это говоришь мне?
Я бы тоже плюнула ему в лицо, да воды оказалось мало — во рту вновь была Сахара.
— Чтобы понять, слушаешь ты меня или нет.
— Я тебя слушаю… Но меня не интересуют заклинания на любовь. Что ты сделал, чтобы спасти Альберта? Ты что-нибудь сделал?! — сумела наконец закричать я, когда он с полминуты буравил меня взглядом.
— Если бы я знал, как ему помочь, я бы даже свою жизнь отдал, но я не знаю. А картины я не дорисовал. Изначально глаза не были закрыты, я просто замазывал неудачные попытки…
— Врешь! — я орала горящим саднящим горлом. Получался хрип, но, к счастью, не шепот. — Это акварель. Ее нельзя замазать!
— Окей! Я забыл, что ты тоже рисуешь! — Вот Пабло действительно кричал. — Я рисовал тебя мертвой. Это была часть ритуала.
— А яблоки?!
Пабло прикрыл глаза и со стоном откинул голову. Очки свалились, но он их не поднял: отпускать мои плечи не входило в его планы.
— Это я просто разозлился на очередную неудачу.
— И бросил холст под кровать?
Он продолжал смотреть в яркое небо, и я видела лишь горький изгиб его губ.
— Только профессионалы выкидывают неудачные работы, а я любитель. Мне было жалко… Мне там хорошо удались волосы.
— Я продырявила холст.
Он резко опустил подбородок и сильнее сжал на моих плечах пальцы.
— Спасибо, Вики. Если ты отнесешь картину на помойку, я еще раз поблагодарю тебя.
— А скажу тебе спасибо, когда ты скажешь, как помочь Альберту.
— Я же сказал, что не знаю. Он отказывался от любой крови. Даже моей. Кто знает, может, именно это ему и нужно было, и сейчас он начнет оживать. Нам остается только ждать. Мы вернемся сюда завтра, а сейчас надо отдать ключ Марисе.
— Она знает, что там Альберт?
Пабло кивнул.
— Он с октября здесь, поэтому теперь так мало экскурсий. Ему стало все труднее и труднее подниматься на ноги и стоять позади группы.
— Почему здесь? Он ведь нормально проводит дни в обычном доме.
— Это его выбор. Мы с ним не спорим. Ему нужен холод, влага, темнота и покой. А тебе нужен сладкий хлеб и вино. И чем быстрее, тем лучше, а потом сон. Я попытаюсь стать для тебя врачом — вернее было бы сказать, фармацевтом для Альберто. Вдруг ты понадобишься ему и завтра. Я должен быть уверен, что микстура не испортится за ночь.
Я дернула плечами и получила свободу.
— Странно ты заботился о микстуре прошлой ночью, — прошипела я, пытаясь сберечь силы, чтобы остаться на ногах без помощи сеньора аптекаря.
Но он схватил меня за предплечье и притянул к себе, чтобы наши лбы встретились.
— А я не хотел отдавать тебя ему. Ты мне понравилась. Но утром понял, что не имею права быть эгоистом. Что ни ты, ни я, никто другой и пальца Альберто не стоим… Думаешь, мне тебя не жалко? Жалко, Вики, жалко, — Пабло все сильнее и сильнее сжимал мне руку. Но я не вырывалась, терпела боль. — Но еще больше мне жалко тех несчастных, которых ты лишила его помощи. Год, целый год мы пытаемся выжить без него… Это очень тяжело. Ты не представляешь, как нам не хватает порой чуда…
— Кто мы?
— Мы, — усмехнулся Пабло и отпрянул от меня, схватил за пальцы и потащил по ступенькам вниз, прочь от еврейского квартала. — Я знаю, что ты не виновата, что это было его решение. Я просто не могу заставить себя злиться на него… Боже, как он мог поставить тебя выше смысла своего существования! Зачем? Я искал ответы и не находил… В тебе нет ничего, что могло привлечь такого, — Пабло запнулся на минуту и произнес по слогам: — Человека, как Альберто. Я следил за тобой целый год. Твое существование бессмысленно, ты пустышка, за таких не умирают…
Он остановился и встряхнул меня за плечи.
— Наш секс был последней проверкой. Я уж думал — может, у него крышу сорвало… Ну ведь бывает такое у мужиков… Но нет, ничего особенного. Ты обыкновенная сучка, каких много… Даже не так: ты сучка в квадрате. Я все ломал голову, как уложить тебя в постель, а оказалось элементарно… И ради тебя мы теряем Альберта… Это ужасно!
Он резко отпустил меня — точно прикасаться ко мне стало ему противно. От неожиданности я пошатнулась, но он сжалился — поймал мое тело. Или побоялся разбить склянку с эликсиром жизни. Оправдываться? В чем? В том, что Альберт по какой-то только ему понятной причине решил поставить на мне точку. Я виновата? Нет. Но я сделаю все, что в моих силах, чтобы вырвать Альберта из лап смерти, даже если придется совершить равноценный обмен: я готова отдать всю себя до последней капли.
Мы шли довольно медленно, но на мост я вышла полностью мокрой и в здании туристической информации меня начало знобить не на шутку. Пабло что-то сказал Марисе, и та вынесла мне шерстяное пончо. Я поблагодарила, стуча зубами, и, пошатнувшись, схватила со стенда проспект, который, конечно же, не удержал меня.
— Ты в порядке? — спросила Мариса, протягивая мне руку, чтобы помочь подняться с пола, на котором я растянулась почти что в полный рост.
Я встала и обнаружила, что Пабло в здании нет.
— Он пошел тебе за едой.
Я сидела на стуле, полностью привалившись к спинке: ужас! Альберт почти ничего не выпил из меня, а меня вело, как после выпитого из горла шампанского. Проспект оставался у меня в руках — сначала мне показалось, что он на каталонском, а потом до меня дошло, что это французский: он рассказывал о достопримечательностях восточных Пиреней по ту сторону границы. Я тупо пялилась на картинки, пока не вернулся Пабло: он протянул мне в бумажном пакетике посыпанную сахаром лепешку и, когда я прожевала первый кусочек, подал бумажный стакан с красным вином.
— Ей сейчас помогла бы святая вода из визиготского саркофага, — проговорила Мариса медленно по-английски, кося глазами в мою сторону.
— Смешно, — фыркнул Пабло, забирая у меня стакан с вином, чтобы мне легче было отвернуть липкую бумагу и откусить еще чуть-чуть лепешки.
— А я не смеюсь, — это последнее, что Мариса сказала по-английски.
Дальше пошла жестикуляция и пулеметный испанский. Пабло перебивал, но она настаивала на чем-то своем и в запале даже пару раз ударила его в грудь, потом вырвала у меня карту и стала тыкать в нее пальцем, называя какие-то цифры, а потом я услышала имя Альберта и даже вскочила со стула. Они оба воззрились на меня, мгновенно замолчав. Я не села на место, я уже достаточно крепко стояла на ногах. Пабло протянул мне стакан, и я, скомкав бумажный пакетик, допила оставшееся вино, которое после голого сахара казалось еще кислее.
— Мне надо вымыть руки, — сказала я и, отказавшись от помощи Марисы, сама пошла в туалет, вход в который находился на улице.
Бледная, как смерть, но все еще живая и с чистыми руками, я вышла под солнце к Пабло.
— Ты давно не была во Франции? — спросил он меня и тут же ответил: — Через час будешь. Мы едем в гости к визиготам. Их саркофаг действительно пока необъяснимое наукой чудо, а именно чудо может спасти сейчас Альберто и больше ничего.
Я спросила, куда все же мы едем, но не получила ответа. Пабло привел меня к машине, которую я не могла не узнать — номер на ней был румынский.
 
ГЛАВА 12
В машине я уснула и понятия не имела, как долго мы ехали. Солнце клонилось к закату, но все еще слишком ярко просачивалось сквозь сочную зелень деревьев, обступивших ручей, оказавшийся рекой Тек — ледяная вода коснулась моего лба, и я вздрогнула всем телом. Отвернув голову от склонившегося надо мной Пабло, я видела высокий пологий склон, который не имела понятия, как преодолела: я точно сама захлопнула дверцу машины, а вот дальше был полный провал.
— Может, тебе искупаться? Ты вся мокрая…
Я перекинула голову на другое плечо: вода прозрачная, камни переливаются всеми цветами радуги: здесь от силы по колено. Можно…
Пабло приподнял меня с земли. На мне уже не было кофты, а снять майку и шорты не заняло у него даже минуты. Он снова смотрел на меня взглядом художника, совершенно лишенным похоти.
— Камни скользкие, я буду держать тебя за руку. Вот там, между тех двух валунов, кажется, поглубже.
Сам он только разулся и осторожно ступил в воду, которая вдруг перестала быть для меня прохладной. Один шаг, второй, и я склонилась над водой, ища опору в выступающих камнях. Углубление оказалось не глубже ванны, и вода не покрыла мне грудь, даже когда я полностью вытянулась на камнях. Пабло присел на один из валунов и принялся поливать меня водой из ладони.
— Через час аббатство закроется, и тогда мы перелезем через стену.
— Как я полезу куда-то в таком состоянии?
— А какой у нас выбор?
На губах Пабло играла улыбка.
— Ты ведь шутишь?
— Шучу, — он кивнул. — Мы зайдем одними из последних. Пока смотритель будет проверять, все ли ушли из церкви, мы… — теперь Пабло даже рассмеялся. — Я не знаю, что мы сделаем… Я попытаюсь вскрыть замок на решетке. Между прутьев, конечно, не протиснуться, но можно перелезть через верх. Если я тебя подсажу, ты справишься сама.
— С чем?
— С краником. Он вделан в саркофаг, через него сливают воду… Святую воду…
Меня передернуло, и Пабло сказал вылезать. Волосы намокли, и мне пришлось раскидать их по плечам, прикрыв грудь, а ладони Пабло прикрыли мне плечи. Он стоял у меня за спиной и дышал прямо мне в ухо.
— Здесь такая тишина.
Он был прав: шум воды не нарушался никакими иными шумами цивилизации, хотя трасса находилась отсюда на довольно близком расстоянии. Горы, зелень и ничего больше. Ни одного человека не пришло сюда за целый час.
— Даже забываешь, что живешь в мире с жуткой болью.
Его руки скользнули вниз и задержались на лопатках.
— Он говорил, что у тебя болит спина. Это правда?
Я кивнула, и его руки двинулись дальше, но, к счастью, замерли на талии.
— Прости мне мои слова, — Пабло вжался носом в шейные позвонки, и мне пришлось нагнуться вперед, но шага вперед я не сделала, боясь оступиться на скользких острых камнях. — Я просто боюсь потерять Альберто. И я безумно боюсь потерять тебя… Хотя тебя я еще даже не нашел.
Его руки переместились мне под грудь, и я задохнулась, испугавшись, что он сломает мне ребра.
— Я знаю заклинание, но хочу обойтись без него.
Он ткнулся губами мне в плечо, жадно собирая с него дрожащие капли воды. Я смотрела вперед и не двигалась.
— У тебя есть заклинание для Альберта? — еле выдохнула я, когда его губы сомкнулись на моей мочке.
— Нет, для него у меня ничего нет…
Пабло развернул меня к себе и жадно впился в губы. Я сразу же попыталась вырваться, а он попытался удержать меня у груди, и через секунду мы оба лежали на острых камнях, которые сейчас распороли мне спину даже сильнее, чем в ту роковую ночь обломанные перья.
— Черт!
Пабло потянул меня наверх, но снова оказался в воде, раздирая себе коленки. К счастью, один, а я ползком дотянулась до скользкого валуна и вскарабкалась на него, точно русалка. Пабло поднялся: с его футболки и шортов стекали потоки воды. Он закрутил штанину и немного отжал, потом сорвал с себя футболку и, выкрутив жгутом, встряхнул и натянул обратно на мокрое блестящее тело.
— Вики, пошли! — он протянул мне руку, и я схватилась за нее. — Осторожней, пожалуйста.
Я была осторожна, держалась за него двумя руками и, точно на болоте, ощупывала каждый камешек, прежде чем встать на него. И только на берегу громко выдохнула и, нагнувшись в сторону, отжала волосы. Пабло просто тряхнул головой на манер собаки. Я даже улыбнулась: сумасшедший какой-то…
— Святая вода, — рассмеялся он, когда я закрыла лицо ладонями, ограждая себя от брызг, летящих с его головы.
— Что это за вода?
— Святая, — теперь Пабло не улыбался. — Саркофаг десятого века, кажется. Двое святых, правда, из него куда-то делись, а пористый мрамор пропускает дождевую воду, вот она и скапливается под крышкой — кто-то верит в ее силу, но я не уверен, что кто-то когда-то пил ее из крана. Попробуешь?
Я тоже больше не улыбалась.
— Я думала, мы собираем ее для Альберта.
— Да, сейчас куплю тебе сладкого сока, чтобы у нас была банка.
— Значит, это никакое не чудо? — спросила я, уже одевшись в сухое и даже обувшись. — А что же ученые не могут тогда объяснить?
— Веру людей в ее чудодейственные свойства. Иначе не ставили бы решетку.
Я схватила его за руку. Мокрую. Он обернулся.
— А ты веришь?
Пабло в ответ сжал губы и выдал шепотом:
— Мне кажется, что верить должны не мы, а Альберто. Тебе так не кажется, нет?
— А во что он вообще верит? — я спрашивала таким же дрожащим полушепотом.
— Он верит в любовь. И эту веру точно нельзя объяснить ни одной научной теорией. Я не верил, что ты приедешь. Не верил даже на сотую долю процента.
— Если бы ты просто позвонил…
Пабло вырвал руку и сжал мне плечи.
— Господи, Вики! — он говорил сквозь сжатые, обнаженные в оскале зубы. — Я же хотел тебя убить. Думаешь, это легко? Чем больше я рисовал тебя, тем больше ты обретала для меня плоть. И это становилось тем же самым, что убить собственного ребенка или свою женщину. Это перестало быть просто именем в сети. Это стало тобой, — он снова вдавливал пальцы мне в плоть, точно в податливую глину, вминая кожу в кости. Но в отличие от глины, мне было больно, но я снова терпела. — Я ведь и сейчас, не задумываясь, пожертвую тобой ради него. И собой. Я уже сказал это. Только моя смерть будет бесполезной. Но если ты умрешь, я, конечно, не убью себя, потому что не имею права быть настолько эгоистом, но буду сильно мучиться. Очень и очень сильно. А сейчас пойдем, а то придется ночевать под открытым небом, когда нас запрут в аббатстве.
Пабло втащил меня по склону, держа здоровое запястье железными пальцами, и усадил в машину. Ехать — не больше пяти минут. Улочки узкие и все под наклоном, точно горный серпантин. Мы оставили машину около рынка и пошли вверх пешком. Аббатство затесалось среди желтых двухэтажных домиков, но мы прошли мимо, до крохотного супермаркета, где Пабло взял связку бананов, булочки с шоколадным наполнителем и бутылку вина — черную с красивой красной бабочкой.
— Ты его пил?
— Нет, просто красивая этикетка. Верно ведь?
Я не могла не согласиться. И даже рассмеялась — нервно. Выбирать вино с человеком, который пытался тебя убить и обещает сделать это в ближайшем будущем, — за гранью разумного. Впрочем, весь этот год ни в какие рамки разумного не влезает: умные люди не верят в существование демонов, колдунов и вампиров, а дураки с ними со всеми встречаются!
— Да, нам вот этот, футбольный…
Пабло явно говорил с кассиром по-французски, и я поняла его фразу скорее по жесту. Мужик сорвал с кассы синий пакет с восхвалением нынешних чемпионов мира-французов и протянул Пабло уже наполненным нашими покупками. Мы спустились к дверям аббатства и вошли в садик, где подле информационного стенда примостилась скамеечка.
— Пей сок.
Пабло протянул мне открытую бутылку, и я принялась заполнять сладкой жидкостью свой полупустой желудок. Потом он протянул мне половину булочки, а сам съел вторую. Я предложила ему чуть сока, на самом дне банки. Он допил его и сказал, что сейчас вернется. Я осталась сидеть на скамейке, не в силах сделать без поддержки даже одного шага.
Вскоре Пабло вернулся и сунул чисто вымытую бутылку в футбольный пакет, а потом закинул его за плечо и протянул мне руку. Мы вошли в здание офиса по туризму, заставленного всякой бумажной продукцией и сувенирами, отсыпали в руку смотрителя восемь евро и пошли дальше, провожаемые недоуменным взглядом: подсохнуть мы не успели. Особенно Пабло.
Аббатство из серого камня с яркой черепичной крышей встретило нас тишиной. Мы прошагали по галерее вокруг садика, где я держалась за руку Пабло и за колонны, пока не остановились подле заветной решетки. Серый низкий саркофаг с медным краником, прилепленным сбоку, напоминал сундук на ножках. Над ним в стене был выбит крест, и Пабло при мне перекрестился и что-то там даже прошептал. Я же стояла с гордо оттянутыми лопатками, чувствуя спиной каждую новую ссадину.
— Пойдем в церковь, — позвал неожиданно Пабло.
И я краем глаза заметила позади нас в садике еще какую-то пару. Увы, даже в такой поздний час мы оказались здесь не одни. Будем ждать. Внутри церкви было прохладно и сумрачно, как и подобает быть старым каменным романским церквям, где единственным украшением служат сверкающий трубами орган и яркие фигуры святых в нишах. Какие-то статуэтки, особенно женские, по исполнению затыкали за пояса восковые фигуры из знаменитых музеев. Особенно глаза. Я больше минуты стояла подле каждого из святых, не в силах отвести глаз от проникновенных лиц. Даже ангелы, парящие в нишах, казались настолько живыми, что я начала слышать шелест их крыльев.
— Вики, присядь.
Пабло силой усадил меня на скамью и сел рядом. Я смотрела вперед, на алтарь, на зеленую скатерть и ковровую дорожку, и понимала, что у меня начинает двоиться в глазах. Или это был эффект настенных светильников, выполненных в виде факелов? Нет, это была моя слабость…
— Мне нужно срочно на воздух! — вскочила я на ноги, но тут же ухватилась за спинку скамейки, а Пабло — за меня, а потом подхватил на руки и вынес во двор.
Я опустила голову ему на плечо и постаралась дышать глубже, глубже и еще глубже. Вдруг Пабло дернулся, и я вместе с ним, и он почти уронил меня на каменные плиты. Церковь наполнили звуки органа.
— Только не концерт! — ахнул он в голос. — Только не концерт!
Сумка осталась лежать на скамейке. Нам все равно следовало вернуться в церковь. Мы заглянули в двери: пусто. Как странно. Ни одного слушателя и никого из обслуги. Пабло крепко держал меня за руку, и я уверенно шла рядом, шаг в шаг. Но лишь мы переступили порог церкви, как музыка смолкла, и тишина показалась наполненной шелестом тысячи крыльев — ангелов или бабочек. Тут трубы органа вновь загудели, и ввысь устремились звуки, которые нельзя было ни с чем спутать: это звучал марш Мендельсона. Мы стояли как зачарованные, пока вдруг музыка не стихла так же неожиданно, как и началась.
— Ну что же вы встали? — голос Альберта эхом отскочил от стен. — Я ведь играю в последний раз и я играю для вас двоих.
С моей спины свалился камень и рассыпался у ног, поэтому следующий шаг я сделала прямо по острым осколкам, которые пронзили мне сердце жуткой болью. Я вскрикнула и почти повисла на дрожащей в такт возобновившегося марша руке Пабло. Наши шаги утонули в величественных звуках органа, глаза заволокли слезы, и я не знала, подглядывают за нами из ниш святые или же мы остались один на один с вечной музыкой.
Мы дошли до самого центра церкви, так и не перестав дрожать, и тут снова воцарилась тишина, оборвав марш на середине. И эта тишина разорвалась в наших ушах пистолетным выстрелом. Мы оба сорвались с места, точно сдавали стометровку. Пабло не выпустил моей руки, и я не отстала от него ни на шаг. Лишь на лесенке схватилась рукой за стену и чуть ли не рухнула на колени перед органом и органистом. Пабло удержал меня и сейчас поднял мои пальцы, которые сжимал со звериной яростью, к своему бешено стучащему сердцу, а я впечаталась щекой в татуировку на его правом предплечье.
Альберт не поднялся нам навстречу. Он еле сидел на скамеечке, держась рукой за верхнюю клавиатуру.
— Простите, что не доиграл… Боялся, что тогда не хватит сил на то, чтобы сказать вам последнее слово…
Нет! Нет, я не крикнула, я лишь беззвучно пошевелила губами в бесполезном протесте. Пабло же сделал шаг, но Альберт предупреждающе поднял руку с клавиш.
— Ни о чем не жалейте, — голос его оставался молодым и звонким. — Смотрите только вперед. И первенца назовите Альбертом…
Его слова перекрыли эхо от мужского голоса. Я не поняла, что и кто кричал сейчас в церкви. Пабло обернулся, а я не сводила глаз с поникшей фигуры. Пиджак висел на плечах точно на вешалке. Из не по размеру длинных рукавов торчали лишь тонкие пальцы и не видно было, что у рубашки оторван рукав. Пабло побежал вниз, а я осталась стоять, как статуя, неподвижно, с зависшей в воздухе рукой.
— Виктория!
Пабло пришлось позвать меня трижды, прежде чем я сумела пошевелить рукой и лишь потом ногой, а голова моя так и осталась повернутой к сгорбившемуся на скамейке подле величественного органа Альберту, хотя тот уже трижды кивнул мне — уходи. Я спускалась медленно, все так же вполоборота, и на последних ступеньках Пабло поддержал меня под руку и даже подставил плечо — видимо, я пошатнулась.
Внизу стоял мужчина, продававший билеты: лицо его продолжало носить следы недавнего гнева. Он сказал еще что-то Пабло, тот ответил ему все так же по-французски, и я услышала знакомое слово «фьянсе» — да какая я ему невеста!
Я чуть не закричала от возмущения — вернее, не выплюнула ком рыданий, перекрывший мне кислород, но сверху на нас с Пабло вдруг посыпались белые лепестки. Я в изумлении задрала голову и зажмурилась из-за лепестка, опустившегося прямо мне на глаза, а потом, все еще жмурясь, подставила ладонь, как для первых снежинок, и на нее упало что-то тяжелое: я открыла глаза и ахнула, громко, и эхо унесло мое удивление под высокие сводчатые потолки аббатства. На моей ладони поверх белых лепестков лежало кольцо — золотое с витым дизайном, словно виноградная лоза, в которой ягодами служили несколько крупных бриллиантов.
— Кто там наверху? — спросил мужчина все так же по-французски, но я поняла его, потому что сама, зажав кольцо в кулак, пыталась высмотреть за трубами органа бессмертного когда-то музыканта.
— Никого, — ответил Пабло смотрителю и повторил для меня уже по-английски, когда я попыталась сделать по лестнице два шага вверх: — Вики, там никого больше нет.
Я обернулась к нему: он смотрел мне в глаза своим жгучим темным взглядом, и я вырвала руку и, наплевав на окрик смотрителя, побежала вверх. На полу лежала груда белых лепестков поверх пустой смятой одежды. Я опустилась перед ней на колени, скомкала все, вплоть до башмаков, и прижала к груди вместе с кольцом, а потом уткнулась лицом в ворот рубахи и заплакала: тягуче, навзрыд — завыла, как органные трубы.
 
ГЛАВА 13
Прошел по меньшей мере час, как мы покинули аббатство, а я так и не разогнула спины, так и осталась носом в рубашке Альберта — Пабло меня и спускал по лестнице таким вот колесом и такую же скрюченную вел к машине. И даже не попросил пристегнуться, когда перегонял ее от рынка обратно к реке.
— Вики…
Я осталась неподвижна, и Пабло перегнулся назад за бутылкой вина и умудрился ключом протолкнуть пробку внутрь.
— Пей.
И я пила, то и дело встряхивая бутылку, чтобы пробка не перекрывала горлышко. Букета я не почувствовала, но бабочки в животе запорхали очень быстро. Я откинулась на разобранное сиденье и позволила Пабло забрать из моих рук все, что осталось от Альберта, хотя в последний момент все же схватилась за темный рукав пиджака, заметив на ткани белый пух волос.
— Вики, нет!
Пабло жестоко оттолкнул мою руку, она упала мне на колени, туда же упала голова, чудом не встретившись с торпедой, и я громко зарыдала.
— Плачь, Вики, плачь…
Он вышел из машины, хлопнул дверью, и мне будто кто-то надавал пощечин. Я встрепенулась и выскочила следом.
 — Что ты делаешь?!
Пабло сложил одежду кучкой на асфальте пустой дороги и вытащил из кармана зажигалку.
— Так надо, — повернулся он ко мне с каменным лицом. — Одежду умершего всегда сжигали. Да и мне надо просохнуть.
Пабло глядел на меня исподлобья, зверем, и я в страхе попятилась, поверив в его колдовские умения. Одежда запылала не сразу — тоже была мокрая. Потребовалось насобирать сухих веток, но меня о помощи не просили, и я стояла на обочине дороги прямая и безучастная, ощущая в коленях предательскую дрожь. Теперь я осталась с Пабло один на один, а кто он и на что способен, не знала.
— Иди поближе. Тебе ведь тоже холодно.
Если он увидел в сумерках мою дрожь, то, без сомнения знал, что ее причина вовсе не в ночной прохладе, которой не было и в помине, и даже не в опьянении, которое у меня, кажется, как рукой сняло при виде тлеющей одежды Альберта, а в страхе перед ним. Но я подошла. Покорно. Рука Пабло опустилась мне на плечо, и я почувствовала даже через кофту холод его влажной футболки, но не отстранилась.
— Ты уронила…
Пабло раскрыл ладонь: на ней лежало брошенное Альбертом кольцо. А я до сих пор сжимала кулак, уверенная, что держу подарок у сердца. Даже не заметила, когда Пабло успел разжать мои пальцы, чтобы забрать кольцо.
— Бриллианты потускнели от времени, но оно даст фору в красоте любому современному, верно? Не в блеске ведь красота камня, да?
Я ничего не ответила, и Пабло сильнее прижал меня к себе.
— Ты можешь отказаться от него, наплевав на последние слова Альберта. А можешь дать мне шанс. Выбор за тобой.
— Это кольцо не с черным камнем, — проговорила я, глядя на мерцающий огонь: на ресницах снова дрожали слезы.
— Глупая, — Пабло ткнулся губами в мою склоненную макушку. — Неужели поверила? Я — трус, я не полезу к демонам. Вольтер считал главным признаком века Просвещения отказ от веры в нечисть, ведьм и колдунов. Так вот, век Просвещения еще не наступил. Хотя бы для нас с тобой. Мы-то не просто верим, мы знаем, что в этом мире мы не одни…
Он тяжело вздохнул и еще сильнее прижался губами к моим волосам.
— Теперь, увы, одни, без всякой защиты. И я лично не хочу больше иметь никаких контактов с нечистью, какой бы доброй в своих делах она ни была. Ну что? — он чуть отстранил меня и покрутил в воздухе кольцом: — Будешь моей женой или нет?
Я выскользнула из-под его руки и отошла на пару шагов, с опаской косясь на его неподвижную фигуру.
— Хочешь подумать? Я пойму… Только недолго, до завтрашнего вечера. У меня из-за тебя скопилось много неотложных дел и полно других забот.
Даже надвигающаяся темнота не скрыла от меня наглой усмешки Пабло. Я молча развернулась и ушла в машину, оставив его просыхать у погребального костра одного. Лучше бы мы поехали на мотоцикле — видеть на этом тонком руле большие пальцы испанца вместо тонких длинных пальцев румына было невыносимо больно, и я снова заплакала. Возможно, даже в голос, потому что Пабло распахнул мою дверцу и навис надо мной.
  — Вики, прекрати реветь! Нам нужны сильные люди в команду.
Я провела ладонью по мокрым глазам и когда убрала ее, Пабло уже присел подле двери, вжавшись в железо голыми коленками.
— Давай я расскажу тебе, кто такие мы. Давай?
Я кивнула.
— Мы — это благотворительный фонд, созданный на деньги Альберта. Мы творим чудеса, которые можно купить за деньги: оплатить операцию, помочь сиротам, дать нуждающимся стипендию, пенсию, найти работу… Дарим то, что можно подарить — себя: среди нас известные адвокаты и первоклассные врачи, которые дарят свои услуги нуждающимся. Мы часто устраиваем аукционы предметов искусства, чтобы собрать дополнительные деньги, привлекаем спонсоров, устраиваем музыкальные благотворительные вечера и делаем много чего еще полезного. Сейчас стало работать сложнее — мы почувствовали в этот год, что в одном случае из десяти денег и человеческого желания помочь мало, но Альберта больше нет с нами, и, значит, мы продолжим помогать в оставшихся девяти случаях всем, чем сможем. В нашей команде всегда не хватает людей. Много офисной работы, переписки, встреч, договоров… Но тебе я предлагаю все же делать свою работу — занимайся дизайном нашей электронной и бумажной продукции. Высоких зарплат у нас нет, но зато мы делаем благое дело.
Я искала его глаза, но не находила: Пабло смотрел на свой кулак, в котором было зажато кольцо.
— И… Мне бы очень хотелось получить от тебя шанс, — теперь он смотрел мне в глаза, пусть и слишком часто моргал. — Альберто не стал бы играть для нас свадебный марш, если бы не считал, что мы подходим друг другу.
— Как он добрался сюда?
— Твоя кровь видимо дала ему сил подняться и даже пройтись под солнцем через весь город к Марисе, которая и привезла его сюда.
— Она уехала?
— Да. Но я уже позвонил ей… И еще паре важных людей. Они соберутся в офисе завтра ближе к вечеру. Я хочу представить тебя им.
— В качестве кого?
— Ну, — Пабло накрыл мои пальцы своей массивной ладонью. — Сначала в качестве нового дизайнера в команду, а потом, как сама решишь. Моя личная жизнь этих людей не волнует.
— А если я соглашусь… — Пабло вскинул голову, и я поспешила закончить фразу: — … работать на вас, могу я делать это удаленно?
Он сжал губы, а потом облизал их.
— Конечно, можешь. Но мы сделаем тебе все документы, если ты захочешь остаться в Барселоне. У нас много людей по всему миру, но в России пока нет ни одного. Но если ты хочешь попытаться подключить к нам и Россию…
— Пабло, я ничего не смыслю в этом…
— Тогда просто выходи за меня замуж и рожай мне детей.
Он сказал это таким серьезным тоном, что я не сумела удержаться от улыбки.
— Ну, и заодно разрабатывай дизайн и ходи со мной по очень важным встречам. Одному мне бывает там довольно скучно…
— А как же продажа телефонов? — Я не пыталась подловить его на лжи, мне хотелось эту ложь закончить.
— Ну, это не совсем неправда. Я продаю телефоны людей, которым нужна помощь, людям, которые хотят этим людям помочь…
— Продаешь?
— Ну, скажем так, я веду все финансовые дела фонда. Я его президент. Не похож, да? Ты просто увидела меня настоящим, а там я рисуюсь — в костюме с галстуком и даже с запонками. У меня мотоцикл, кажется, дешевле костюмов, которые приходится носить для того, чтобы мне давали деньги. Но я ведь делаю это не для себя. Для себя я вообще ничего не могу сделать. Не могу даже убедить женщину дать мне шанс в качестве мужа.
Он снова крутил перед моим носом кольцом.
— Вики, оно твое в любом случае. Так что не думай особо, но его цена тысяч пятнадцать, не больше. Так что…
— Ты мне не дашь даже до вечера подумать…
Опять у меня не получилось задать вопрос интонацией. Голос подвёл. Сел.
— К вечеру ты протрезвеешь, и мне снова придется тебя напоить, чтобы… Вики, о чем ты вообще думаешь? Последняя воля умирающего — закон для его друзей. И ты обязана работать в нашем фонде, чтобы загладить перед человечеством свою вину…
Я стиснула губы. Нет, я их закусила. И моя голова тут же упала на грудь Пабло.
— Вики, ну прости меня…
Он так прижал меня к себе, что, я думала, придушит совсем. Рыдания он точно во мне задушил.
— Ты ни в чем не виновата, я знаю… Но я тоже не черствый сухарь. Альберто был единственной моей семьей. Сейчас у меня нет никого, кроме… Кроме тебя, и я всеми правдами и неправдами хочу удержать тебя рядом. Ну, Вики, хватит!
Он встряхнул меня за плечи и поднялся на ноги вместе со мной, вытянув из машины.
— Он пришел к нам проститься и связать нас друг с другом неразрывными узами, и мы оба знаем, каких сил ему это стоило. Так разве имеем мы право поворачиваться друг к другу спиной?
Я молчала, а он продолжал меня трясти, вытрясая душу.
— Нет, Вики, слышишь, нет! Это наш долг перед ним — наш долг дать друг другу счастье и поделиться им с миром. Мы будем продолжать дело Альберто, пусть по-человечески неумело, но изо всех своих человеческих сил. У нас нет выбора, Вики! Если не мы, то кто? Столько людей ждут чуда, Вики! Ты не можешь быть эгоисткой, слышишь?
— Слышу! — прохрипела я. — Вот!
Я протянула руку, но Пабло лишь с третьего раза сумел нацепить мне на палец кольцо. Я выпрямилась, точно каблуки надела. Он тоже расправил плечи и наклонился, чтобы поцеловать мне руку. Вместо поцелуя в губы. И как же я была благодарна Пабло за его тактичность в эту ночь прощания с Альбертом и всем моим прошлым.
Мы оба посмотрели в сторону дороги — костер почти догорел. Пабло сунулся в машину за банкой из-под сока и спустился к реке за водой, чтобы залить пепел. Все было кончено. И все только начиналось.
— Вики, ложись сзади. Хоть с поджатыми ногами, все равно удобнее. А я чуть откину пассажирское кресло и тоже вздремну. Здесь тихо. Если только гальские петухи вдруг вздумают петь… Он усмехнулся и осторожно коснулся большим пальцем моей щеки. — Обещаю тебе горячий хрустящий круассан на завтрак до того, как мы уедем из Франции.
Пабло убрал руку, и я тут же залезла в машину, поджала ноги, и он укрыл меня пончо. Потом сам забрался вперед и совсем чуть-чуть откинул кресло.
— Вики, я послал фотографию твоего паспорта своим юристам. Я думаю, что с документами проблем не возникнет. И еще, я не хочу отпускать тебя в Россию. У тебя же есть, кого попросить переслать другие бумаги, если они понадобятся?
Я улыбнулась — в чем он еще мне наврал? Но в одном Пабло прав — Альберт не стал бы играть нам свадебный марш просто так и заодно держать в кармане кольцо. Пабло никогда не признается, что сделал все по просьбе Альберта, а я не узнаю, была ли эта просьба или Пабло действовал самостоятельно. Я слышала лишь последние слова вампира: идти вперед. С Пабло.
— Мамина подруга сделает все, что надо. Но ты можешь поехать со мной в Россию по делам фонда, разве нет?
— Пока у фонда много дел здесь. Ты даже представить не можешь себе объемы нашей работы. Я сомневаюсь, что у меня в ближайшее время появится возможность вставить в пустые рамы хоть какой-то холст. Придется вставить в нее нашу свадебную фотографию, согласна?
— Если фотография будет черно-белой.
— А какой она должна быть, если ты будешь в белом платье, а я — в черном костюме?
— А что делать с красным?
— В красном мы пойдем с тобой на какой-нибудь прием… Нет, в нем я прокачу тебя на мотоцикле, чтобы ты выучила парочку испанских и каталонских ругательств. Договорились?
— В бутылке что-нибудь осталось?
Это я наконец заметила ее в руках у будущего мужа.
— Нет, я только что допил последнее. Прости. Попытайся просто закрыть глаза. Иногда это помогает.
— Я боюсь, мне приснится Альберт.
— Он тебе обязательно приснится. И не один раз.
— А если он не умер?
— Тогда он жив. Но вряд ли мы это узнаем, пока не родим сына и не посадим его за рояль.
— А где мы возьмем Баха и Моцарта ему в учителя? — почти усмехнулась я, чувствуя на стиснутых ресницах солёную влагу.
— Я думаю, они ему не понадобятся…
— Ты так думаешь?
— Хочу верить… Больше нам Альберто ничего не оставил. Кроме веры. И работы, конечно. И завтра я покажу тебе твою новую жизнь, а сегодня еще спи спокойно, каринья.
— Что такое «каринья»?
— Любимая…
 
Глава 14
— Какая ж ты, Викусь, красивая! — чуть ли не хлопала в ладоши тетя Зина.
Она до сих пор свято верила, что мой жених и есть тот незнакомец, вернувший меня к нормальной жизни в Австрии, и она никогда не узнает правды.
— Какая красивая! — не унималась тетя Зина, вертя меня из стороны в сторону, хотя у меня и так кружилась голова от всего произошедшего и происходящего в моей жизни.
Пабло старался, чтобы у меня не оставалось ни одной свободной минутки, чтобы сесть, раскинуть оставшимися холодными мозгами и пожалеть, что приняла его рабочее и личное предложение. Руки у него были теплые — по ночам даже обжигающие —, только сердце точно оставалось холодным круглые сутки. Да и откуда взяться чувствам, когда наше знакомство было чистым расчетом с его стороны, а я просто попалась в хорошо расставленные сети вины перед всем человечеством за непредумышленное убийство Альберта.
Нет, не так… За доведения его своим нытьем до самоубийства. Больше я не ныла. Коллеги и друзья Пабло видели меня только с улыбкой, а он сам отворачивался, как только уголки моих губ опускались, точно в трагической маске.
Нет, мне не плохо, мне хорошо, у меня вообще все в шоколаде — так считает тетя Зина, а она со своей житейской мудростью никогда не ошибается. Мне просто надо поверить в это!
— Какая ты красивая…
Да, в платье за тысячу евро и в бриллиантовом колье как мне быть другой?! А до боли в сердце хотелось быть другой — пусть некрасивой, зато счастливой. Однако пока, даже имея все предпосылки для счастья, ощущения полёта не возникало.
Но в этот свадебный день, оставив на холодной земле бездушное, закутанное в белое, тело, легковесная обнаженная душа унеслась высоко под сводчатую крышу монастыря. Того самого, во французских Пиренеях, где, казалось, ещё звучали отголоски свадебного марша, сыгранного на прощание для нас с Пабло несравненным Альбертом. Сейчас ту же музыку исполнит для нас уже другой органист, сам не зная, что играет на струнах моих нервов, ставшими полыми, точно органные трубы.
Я не выла, нет — в день смерти Альберта я точно впала в летаргический сон и жила с одной только мыслью проснуться и найти его рядом живым… Ну, хотя бы осязаемым. Но пока рядом бессменно находился его внук. Тихий, заботливый и… нелюбимый. Впрочем, претензий к Пабло у меня не было никаких. Если только к свадебному подарку: художник преподнёс своей невесте ее портрет — с глазами и… крыльями за спиной. Я ничего не сказала, кроме «спасибо» и «как красиво», но Пабло без лишних слов читал все мои сокровенные мысли:
— Я тоже мечтаю подарить тебе крылья.
И это хорошая мечта, достойная настоящего мужчины. Только даже в случае смертного она достигается не дорогими подарками, а дорогими делами… А их у нас было предостаточно. Я мало вставала из-за рабочего стола, и спину действительно ломило, но не от прорезавшихся новых крыльев и не от обломанных старых, а потому что на мои плечи лёг груз ответственности за чужое счастье — слишком тяжелый, почти неподъемный.
До встречи с Альбертом и Пабло я работала за спасибо и за деньги, но никогда прежде — за чужую жизнь. Нам выдавали предоплату надеждой и мы не имели права не оправдать оказанного нам доверие. А когда оказывались бессильны помочь, плакали куда сильнее наших подопечных. Но слезы не облегчали душу — слишком жалостливую для избранного не нами, но для нас пути. Ее следовало закалить для долгосрочной работы. Мы не бессмертные, но дело наше должно жить вечно. Если люди не будут помогать людям, то мир рухнет…
Мой рухнул, а новый еще не построился, хотя я просыпалась каждое утро со своим новым и кажется уже таким старым мужчиной. Я раскрыла ему объятия, потому что Альберт этого желал, и сейчас я окончательно сомкну кольцо сильных рук барселонца у себя за спиной.
— Согласен?
— Согласен.
— Согласна?
— Согласна.
На все, что мне дала судьба в виде обворожительного герра Вампира. Как смешно! И вот я улыбаюсь сквозь слезы, которыми блестят глаза — пусть все думают, что невеста плачет от счастья, и только жених знает причину слез избранницы…
— Ты тоже думала, что он как-то проявит себя сегодня? — спросил Пабло, когда прием, который мы устроили во дворе монастыря подходил к концу.
Я промолчала — зачем отвечать на вопрос, ответ на который очевиден и мне, и моему мужу. Мужу… Я посмотрела сначала на руку, на которой сверкали теперь два кольца, и бриллианты соперничали в блеске с камнями колье, и потом только в горящие глаза мужчины, с которым у меня теперь была общей не только постель, но и фамилия. Да, почти забыла: еще и работа, и жизнь.
— Я верю, что он наблюдает за нами и обязательно придет на помощь, когда мы действительно перестанем справляться, — Пабло потянулся ко мне губами, но так и не поцеловал, точно действительно устыдился невидимого Альберта. — Но мы справимся сами. Я в нас верю.
— Я тоже, — отвела я глаза, чтобы муж не прочитал в них совсем иной ответ.
Одной веры мало. Да и веры во мне действительно мало, чтобы победа действительно снизошла к Виктории. Пока я «Вики» и не только в устах Пабло, но и по жизни: еще маленькая неоперившаяся вилья, но я еще станцую свой танец, похоронив под тяжелыми надгробными плитами все сомнения, неудачи и любовь к другому мужчине, который даже не был мужчиной, не был человеком, не был реальностью. А этот осязаем, горяч и очень хочет, чтобы мы были счастливы. Один шаг с моей стороны и…
Мы уже кружимся в танце, хотя и понимаем, что оскверняем своим приземленным счастьем святое место. Хотя святость не в камнях, она в людях, в их душах — и сейчас, в полете, наши с Пабло души чисты аки у агнца и горлицы божьих. Ведь мы призваны нести в мир добро. А добро всегда идет под руку со злом. Той страшной силой, которая порой может быть очень добра к людям.
Люди в лице гостей тоже должны проявить к нам милость и отпустить. Для всех мы остаёмся в шикарном номере деревенского отеля, но для себя — ищем уединение на реке. Сбросив красивые свадебные одежды, набросив на бренные тела будничные обноски нашего века, по тихим улочкам, неприметные, проходим мы мимо стен аббатства, за которыми уже убрали все следы нашей свадьбы. Мы уничтожим сейчас последние — костюм жениха и платье невесты зажаты в руках, у каждого свой пакет и своя рука: мужская и женская.
Прошло полгода. Всего шесть месяцев. Нет, минула, наверное, целая вечность. И все же Пабло спокойно отыскал место старого костра, чтобы развести новый. Увы, рядом не было машины, чтобы спрятаться. Да и куда убежишь… От себя.
— Ты первая…
Пабло смотрел на меня исподлобья: так же прямо и жестоко, как в номере, когда не подошёл, чтобы помочь расстегнуть на платье пуговицу. Каждый за себя. Да, он прав. Это последние минуты нашей свободы — потом мы станем единым целым — муж и жена — на века. Или век. Или полвека? Надеюсь, мы проживём под одной крышей хотя бы четверть столетия.
Я опустилась на колени, не уверенная, что удержусь вприсядку, и достала из пакета платье, чтобы разложить его по земле. Лишь мгновение задержав на белоснежной ткани взгляд, я поднялась и отступила, пропуская вперед Пабло, костюм которого уже висел на руке и поэтому очень быстро лег поверх свадебного платья.
Теперь мой муж полез в карман за зажигательной жидкостью, чтобы костер запылал без всяких дров. Через минуту мы уже стояли от огня на безопасном расстоянии, но не сводили с него глаз, и пальцы нашли друг друга на ощупь: рукопожатие вышло крепким и почти что дружеским.
Я помнила, как вчера, костер, в котором сгорели последние человеческие воспоминания об Альберте. Мы тоже сжигали сейчас одежду двух умерших людей. Мы родились заново под звуки свадебного марша, став по-настоящему парой. Возможно даже, что Альберт водил по клавишам руки обычного органиста, настолько прекрасной была музыка, или в наших ушах до последнего вздоха будет звучать музыкальное прощание бессмертного пианиста, который оказался смертен.
Не выдержав яркости пламени и боли воспоминаний, я отвернулась, но Пабло так крепко держал меня за руку, что отойти я смогла всего на шаг. Муж не двинулся с места. Если ему и было больно, то он держал боль в себе. Мне бы поступить также, но я женщина, я не могу и не хочу тягаться с ним в мужской силе.
— Вики, потерпи минут пять, — коснулся он моего уха горячими губами. — Мы не можем уйти, не похоронив их.
Их? Нас… Пабло имел в виду наше прошлое. Оно уже тлело. Присыпать пепел — и все, свобода… И я взлечу на собственных крыльях, которые сумела отрастить за полгода несвободы в объятьях чужого мужчины, который сегодня официально стал моим.
Взяло еще четверть часа, чтобы замести следы нашего дерзкого прощания с прошлым. Пабло зажал мои щеки локтями, боясь испачкать кожу грязными пальцами. Хотя для первого семейного поцелуя вовсе не нужно было держать меня в тисках. Может, он испугался, что я улечу?
Улыбнувшись таким наивным мыслям, я раскрыла ему навстречу сухие губы, не желая их заранее облизывать. Теперь это его супружеский долг утолять мой голод и жажду, какими бы сильными те ни были.
— Пойдем…
Он позвал меня тихо, так же, как и поцеловал — точно обжегся. Да, нам обоим передался жар от погребального костра, и не составит никакого труда донести его до постели, в которую мы рухнем уже отмытыми от сажи и прошлых горестей.
В номере наш ждала джакузи. Пабло, отмыв руки в обычной раковине, зажег в ванной комнате свечи. Я улыбнулась глупой человеческой романтике, но все же поблагодарила за заботу. Если богини любви выходят из пены, то их жрицы в нее входят, и я скрестила на груди руки, чтобы унять бешеное биение сердца.
Пабло привалился к стене и смотрел на меня, хотя видел из-за плотной пены одно лишь лицо, а я прятала глаза на его груди, которую сотрясало волнением не меньше моего.
— Скажи, что эта свадьба хоть немного напоминала ту, о которой ты мечтала девочкой?
Я рассмеялась, не ожидая от Пабло подобного вопроса.
— Я о такой и мечтать не могла…
— Тогда перефразирую вопрос, — усмехнулся наглец как-то уж очень коварно. — Мечтала ли ты хотя бы девочкой о таком муже?
Я откинула голову на мягкую подушку и подняла над носом пенящуюся ладонь.
— Нет, — усмехнулась я. — Я никогда не мечтала о несбыточном…
И я снова посмотрела на мужа, а он уже стоял у бортика на коленях и шарил рукой в воде в поисках моей ноги, которую я тут же — на всякий пожарный случай — подтянула к носу.
— А сейчас что? Боишься поверить в реальность?
Теперь уже обе его руки утонули в пене и нашли мои щиколотки: только бы не рванул меня за ноги, как в фильмах. Я не сумею задержать дыхание. Но я это сделала заранее — снова на всякий случай — и потому не смогла ответить про шампанское. Пабло ушел без моего согласия и вернулся с полными бокалами и без… всего, что недавно еще немного прикрывало его татуировки.
— Вода еще теплая или тебя уже надо согреть? — усмехнулся он, погружая в пену теперь уже ногу.
Но только одну: не стал рисковать бокалами и протянул мне оба. Я честно продержала их над головой, пока Пабло устраивался рядом.
— Думаю, тебя стоит остудить шампанским…
Это он проверил температуру моего тела — или сердца — через грудь и так притянул меня к себе, что между нашими носами не в силах был уместиться даже тонкий высокий бокал. Хотя, конечно же, не ради сладкой шипучки не хотелось разрывать объятий, а потому что они были более сладкими. Пабло научился быть со мной нежным — или всегда умел, просто тогда, на кухне барселонской квартиры, ему необходимо было сохранить образ мачо.
— За нас!
Мы все же умудрились пригубить шампанского — нет, даже выпить до дна, уткнувшись подбородками в плечи друг друга.
— За Вену, за Зальцбург, за наш медовый месяц…
О, да… Когда тебя бросают перед самой свадьбой, не стоит расстраиваться. Жених освобождает место для другого. Того, кто более него достоин носить гордое имя мужа. Я сама предложила поехать в Австрию. Хотелось доказать себе, что я полностью освободилась от власти воспоминаний о тех сумасшедших днях с Альбертом. Пабло чувствовал мою боль, мой страх, а, может, даже разделял его. Мы только-только начинали строить отношения. Но ведь мы не первые — раньше браки тоже устраивались не на небесах, а родителями. Нас свели вместе и теперь наша работа остаться вместе в память тех, кто сделал невозможное, чтобы познакомить нас: моя мама и его… Альберт.
Бокалы звякнули об пол, но не разбились. Разбивалась лишь сверкающая в свете свечей пена под натиском наших рук и сомнения — под напором поцелуев, которые оставались терпкими от шампанского и от страха причинить друг другу боль.
Боли больше не будет — она ушла вместе с Альбертом, он взял на себя все наши грехи, давая карт-бланш для новой, семейной, жизни. Жизни, полной ответственности перед миром, который не прощает тех, кто не оправдал оказанного им доверия.
Но мы оправдаем… Мы не можем оступиться, потому что танцуем на краю пропасти, отделяющей мир живых людей от мира мертвых внутри, не верящих в доброту и человечность. Не проходите мимо страждущих. Аминь.
 
Комментариев: 1 RSS

Какая же скучища. Вроде гладко написано, без каких-то ошибок, но очень скучно и затянуто. Нудно((

Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз